Глава: Кровь и память

Часть девяносто четвёртая: Исповедь без слёз

Она вела его в ванную, держа за разбитую руку, и в этом прикосновении было столько нежности, столько заботы, столько той самой, невыразимой близости, что у Малкольма внутри всё переворачивалось. Он шёл за ней, как заворожённый, не в силах оторвать взгляд от её спины, от её светлых волос, рассыпавшихся по плечам, от того, как уверенно она двигалась, будто ничего необычного не произошло, будто она каждый день отмывала кровь демонов после их приступов ярости.

В ванной было светло и чисто, пахло мылом и той особенной, свежей прохладой, которая бывает в помещениях, где недавно убирали. Морана усадила его на край ванны, сама села рядом, включила воду и начала осторожно, миллиметр за миллиметром, смывать кровь с его разбитых костяшек.

Он смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Не ярость — та утихла, сменившись чем-то другим. Чем-то, чему он не мог дать названия. Удивлением? Благоговением? Страхом? Он не знал.

— Ты не испугалась, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который только что увидел нечто невозможное. — Совсем. Почему?

Она подняла на него глаза. В них — синих, как глубокое море, как лазурит в старой шкатулке — не было страха. Только спокойствие. Только принятие. Только та самая, невыразимая нежность, от которой у него сердце разрывалось на части.

— Почему я должна была испугаться? — спросила она просто, продолжая смывать кровь. — Того, что ты злишься? Что готов крушить стены? Это всё, знаешь ли, не самое страшное, что я видела в этой жизни.

Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на непонимание.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо.

Она помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом заговорила — ровно, спокойно, без тени той эмоциональности, которая обычно сопровождает такие признания. И это спокойствие было страшнее любых слёз, любых криков, любых истерик.

— Я росла в семье наркоманов, — сказала она, и каждое слово её падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами боли. — Мои родители... если их можно так назвать... были зависимы от всего, что только можно себе представить. Алкоголь, наркотики, — она пожала плечами, будто речь шла о чём-то обыденном, — всё, что могло отключить мозг и заставить не думать о реальности.

Он слушал, не перебивая, и в его глазах разгорался тот самый огонь, который она видела раньше. Но теперь это была не ярость — это было что-то другое. Боль? Сочувствие? Он сам не мог понять.

— В этом доме, — продолжила она, продолжая промывать его раны, — гнев был самым обычным делом. Ярость, агрессия, насилие — это была норма. Я видела такое, что тебе и не снилось. Драки, поножовщина, разборки. И всегда, всегда нужно было быть начеку, потому что никогда не знаешь, в какой момент кто-то сорвётся.

Она замолчала на секунду, смочила ватный диск антисептиком и начала осторожно обрабатывать самую глубокую рану на его костяшке.

— Но у меня был брат, — сказала она, и в её голосе впервые за весь разговор появилась какая-то особенная, тёплая нотка. — Сорен. Он был старше на семь лет. Для меня он был всем. Отцом, матерью, защитником, другом. Когда родители уходили в очередной запой, именно он кормил меня, укладывал спать, рассказывал сказки. Он всегда был рядом. Всегда.

Малкольм смотрел на неё, и внутри него поднималось что-то тёмное, тяжёлое, то, что он не мог контролировать. Он представлял эту маленькую девочку, которая росла в аду, и единственным светом в котором был её брат.

— А потом, — продолжила Морана, и её голос не дрогнул, хотя она рассказывала самое страшное, — в один из таких вечеров, когда родителей не было дома, пришли их дружки. Пьяные, злые, ищущие, к кому придраться. Сорен пытался защитить меня. Закрыл собой. А они... они били его. Долго. Жестоко.

Она замолчала. Её руки, обрабатывавшие его раны, на секунду замерли, но тут же продолжили своё дело.

— Он держал меня в объятиях, — сказала она тихо, но ровно. — Прижимал к себе, закрывал собой, пока они его убивали. Я чувствовала каждый удар. Слышала, как хрустят его кости. Чувствовала, как его кровь заливает мою одежду. А когда они ушли... когда поняли, что натворили... он лежал на полу, не двигаясь.

Она сглотнула. Единственный признак того, что ей тяжело.

— Я пыталась его поднять, — продолжила она. — Трясла его, звала, просила встать. «Сорен, пожалуйста, вставай», — повторяла я снова и снова. Но он не вставал. И никогда уже не встанет.

Малкольм смотрел на неё, и внутри него бушевала такая ярость, такая боль, такое отчаяние, что он готов был разорвать на части тех, кто это сделал, даже спустя столько лет.

— Сколько тебе было? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, как из глубокого колодца.

— Три года, — ответила она просто. — Мне было три года.

Он закрыл глаза. В голове не укладывалось, как этот ребёнок, эта крошечная девочка, смогла пережить такое и остаться... такой. Светлой. Чистой. Не сломленной.

— После этого меня забрали в приют, — продолжила Морана, возвращаясь к обработке его ран. — А потом дважды пытались отдать в приёмные семьи. Не спрашивай, что там было. Скажу только, что приют был лучше. Там хотя бы знали, что от тебя хотят, и не пытались делать вид, что любят.

Он смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что, казалось, ещё немного — и он сам развалится на части.

— И после всего этого, — выдохнул он, — ты не боишься? Ни гнева, ни ярости, ни всего этого... дерьма?

Она подняла на него глаза. В них не было слёз. Не было даже намёка на ту боль, которую она только что описала. Только спокойствие. Только принятие.

— Чего мне бояться? — спросила она просто. — Я видела, как умирает единственный человек, который меня любил. Я видела, как люди могут быть жестоки друг к другу. Я видела столько боли, столько страха, столько ужаса, что твоя ярость... она просто ещё одна. Да, страшная. Да, нечеловеческая. Но люди, знаешь, бывают страшнее.

Она помолчала, заканчивая с обработкой ран и начиная накладывать повязку.

— И потом, — добавила она, — я знаю, что за этой яростью стоит. Ты не просто злишься на мир. Ты пытаешься защитить меня. И это... это делает твой гнев совсем другим. Это делает его... почти прекрасным.

Он смотрел на неё, не веря своим ушам. Она называла его ярость прекрасной. Она, видевшая столько ужаса, сколько не видели многие взрослые, находила в его гневе что-то, что не отталкивало, а притягивало.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, и в его голосе прозвучало столько боли, столько благодарности, столько той самой, невыразимой нежности, — что ты для меня делаешь.

— Представляю, — ответила она, завязывая повязку. — Я делаю то, что должна. Потому что ты... ты мне дорог.

Он смотрел на неё, и внутри него происходило что-то, чему он не мог дать названия. Никто никогда не принимал его таким. Никто никогда не смотрел на его ярость и не говорил, что она... прекрасна.

— А как ты вообще решилась прийти ко мне работать? — спросил он вдруг. — Зная, кто я? Зная, что я демон?

Она усмехнулась — той самой, редкой улыбкой, от которой у него сердце замирало.

— Лейла отговаривала, — призналась она. — Говорила, что ты бабник, развратник, что у тебя вечно тусовки, что к тебе лучше не соваться. Но я... я подумала: я же не участник, я та, кто убирает. Не более. Так что бояться?

Она пожала плечами.

— Чего мне было бояться? Злости? Гнева? Боли? Смерти? Я всё это уже видела. И, честно говоря, после того, через что я прошла, мне было уже всё равно. Я просто продолжила жить. Хотя бы ради памяти о брате.

Она замолчала, и впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то, похожее на грусть.

— У меня даже фотографии его нет, — сказала она тихо. — Ни одной. А на могильной плите — портрет, который я нарисовала по памяти. Он живёт только здесь, — она коснулась пальцами виска, а потом груди, — и здесь. Больше нигде.

Малкольм смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Эта девушка, такая маленькая, такая хрупкая, такая, казалось бы, беззащитная, носила в себе такую силу, какой он не встречал ни у кого.

— Морана, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько всего, что она, услышав, только улыбнулась.

— Не надо, — сказала она. — Не надо ничего говорить. Я знаю, что ты чувствуешь. И знаешь... если придётся снова смывать кровь с твоих рук, я буду это делать. Потому что я знаю, ради чего я это делаю. И знаю, что за этой кровью стоит.

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом притянул к себе и обнял. Крепко, сильно, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни.