Глава: Тишина, полная грома

Часть девяностая: Возвращение

Клэр вела её по коридору, и каждый шаг Мораны отдавался в груди тем особенным, тревожным эхом, которое возникает, когда чувствуешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно. Она смотрела на Клэр — на эту рыжеволосую женщину, которая всегда казалась такой спокойной, такой уверенной, такой надёжной, — и в её глазах, изумрудных, обычно тёплых, сейчас было что-то, чему Морана не могла дать названия. Не страх — скорее... озабоченность? Напряжение? То самое выражение, которое бывает у людей, когда они знают больше, чем говорят, и мучаются от необходимости молчать.

— Клэр, — сказала Морана, останавливаясь и глядя ей прямо в глаза. — Что происходит?

Клэр замерла на секунду, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину. Но она быстро взяла себя в руки, улыбнулась той самой, успокаивающей улыбкой, которая, видимо, была её профессиональным навыком.

— Всё будет хорошо, Морана, — ответила она, и голос её звучал ровно, уверенно, как у человека, который действительно знает, что говорит. — Просто... небольшие разногласия. Рабочие моменты. Тебе не о чем беспокоиться.

— Рабочие моменты? — переспросила Морана, и в её голосе прозвучало недоверие. — Клэр, я видела лицо Аша. Это не «рабочие моменты». Это что-то серьёзное.

Клэр вздохнула, провела рукой по лицу — жест, который у людей означал усталость, а у неё сейчас выражал ту самую, невыносимую необходимость скрывать правду.

— Морана, — сказала она мягко, — поверь мне, тебе действительно не нужно сейчас в это вникать. Есть вещи, которые... которые лучше решать нам. Ты и так пережила слишком много за последние дни. Дай нам немного времени.

— Это из-за меня, да? — спросила Морана, и в её голосе прозвучала та особенная, горькая нотка, которая появлялась, когда она чувствовала себя виноватой. — Из-за того, что я... падшая. Из-за Лиры. Я права?

Клэр молчала. И это молчание было красноречивее любых слов.

— Морана, — наконец сказала она, и в её голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись, когда нужно было настоять на своём, — сейчас ты пойдёшь со мной. Мы посмотрим книги, выпьем чай, поговорим о чём-нибудь приятном. А когда вернёмся, всё будет... ну, не идеально, но хотя бы более-менее решено. Хорошо?

Морана смотрела на неё долго, очень долго. Потом кивнула. Не потому что согласилась — потому что поняла: спорить бесполезно.

Они прошли в библиотеку — огромную комнату, заставленную стеллажами от пола до потолка, где пахло старой бумагой, кожей и той особенной, книжной пылью, которая бывает только в местах, где собраны настоящие сокровища. Клэр достала несколько фолиантов по искусству, и они сели на мягкий диван, листая страницы, обсуждая картины, но Морана чувствовала, что мысли Клэр далеко.

Она и сама не могла сосредоточиться. В голове крутились вопросы, на которые не было ответов, и это чувство — быть в неведении, когда решается что-то важное, что касается тебя, — было почти невыносимым.

Часть девяносто первая: Возвращение

Когда они наконец вернулись в гостиную, Морана сразу почувствовала это. Воздух был другим — плотнее, тяжелее, пропитанный тем особенным, грозовым напряжением, которое бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании.

Аш стоял у окна, вцепившись в подоконник с такой силой, что, казалось, ещё немного — и камень треснет под его пальцами. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было напряжено до предела, и только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая ту бурю, что бушевала внутри. Он даже не обернулся на их шаги — просто стоял и смотрел на город, и в этой неподвижности было столько напряжения, что, казалось, воздух вокруг него вибрирует.

А Малкольм...

Морана смотрела на него, и внутри неё всё холодело. Он сидел в кресле — том самом, в котором обычно разваливался с бокалом виски, наслаждаясь жизнью и своим сарказмом. Но сейчас в его позе не было ни грамма той расслабленности, которая была его визитной карточкой. Он был напряжён, как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Его руки, сжатые в кулаки, лежали на подлокотниках, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Его плечи были вздёрнуты, спина — прямой, как струна, и во всей его фигуре чувствовалась та особенная, хищная готовность к прыжку, которая бывает у зверей перед атакой.

Но самым страшным были его глаза.

Они горели. Буквально — в них, в этих серых, обычно с искорками юмора глазах, сейчас полыхало такое пламя, такая ярость, такое древнее, чудовищное бешенство, что у Мораны перехватило дыхание. Это была не та злость, которую можно выразить словами или жестами. Это было что-то глубинное, первобытное, то, что рождалось в самых тёмных уголках его существа и грозило вырваться наружу, сметая всё на своём пути.

Губы его были плотно сжаты в тонкую, почти незаметную линию, и эта линия была такой жёсткой, такой непреклонной, что, казалось, её невозможно было разомкнуть никакими усилиями. Зубы, скрежещущие где-то там, внутри, издавали тот едва уловимый звук, который можно было расслышать только в абсолютной тишине — звук, от которого по коже бежали мурашки.

Но когда он увидел её, когда его взгляд упал на Морану, стоящую в дверях, что-то в нём изменилось. Ярость никуда не делась — она осталась там, в глубине, готовая вырваться в любой момент. Но поверх неё, как тонкая плёнка, как хрупкая, почти невидимая маска, легло что-то другое. Попытка быть спокойным. Попытка не напугать её. Попытка сделать вид, что всё в порядке.

Он поднялся с кресла — медленно, очень медленно, контролируя каждое движение, — и подошёл к ней. В его походке чувствовалось то же напряжение, что и во всём теле — каждый шаг давался с усилием, каждый мускул был натянут до предела. Но когда он остановился перед ней, его лицо... его лицо попыталось изобразить нечто, похожее на спокойствие.

— Иди сюда, — сказал он, и голос его прозвучал низко, с той особенной, хриплой ноткой, которая появлялась, когда он пытался сдерживать себя. — Сядь.

Он взял её за руку — осторожно, почти невесомо, как берут самое хрупкое, что есть в этом мире, — и подвёл к дивану. Усадил, сам сел рядом. Его рука легла ей на плечи — тяжёлая, тёплая, но в этом прикосновении чувствовалась такая дрожь, такое напряжение, что она поняла: ему стоит чудовищных усилий просто сидеть спокойно, просто не сорваться, просто не начать крушить всё вокруг.

Он наклонился и поцеловал её в макушку. Медленно, осторожно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. Его губы задержались на её волосах дольше, чем нужно, и в этом поцелуе было столько всего — и нежность, и страх, и отчаянная попытка удержать себя в руках, — что у Мораны сердце разрывалось на части.

Потом он отстранился, и его рука, лежащая на её плече, начала гладить — медленно, успокаивающе, но в каждом движении чувствовалась та же дрожь, то же напряжение. Он пытался успокоить её, пытался показать, что всё хорошо, но выходило плохо. Очень плохо.

Морана смотрела на него, и в её глазах — синих, как глубокое море, как лазурит в старой шкатулке — было столько вопросов, столько тревоги, столько желания понять, что происходит.

— Малкольм, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная, мягкая настойчивость, которая заставляла людей открываться. — Что случилось?

Он замер. Его рука на её плече остановилась, сжалась чуть сильнее, и она почувствовала, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, на окно, куда угодно, только не на неё.

— Ничего, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Всё в порядке.

— Не в порядке, — возразила она. — Я вижу. Ты... ты другой. Расскажи мне.

Он повернулся к ней. В его глазах — этих серых, с янтарным отливом, которые ещё минуту назад горели таким страшным огнём — сейчас было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, что у неё сердце сжалось.

— Не сейчас, — прошептал он. — Просто... не сейчас. Хорошо?

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — ответила она. — Но когда сможешь... ты расскажешь.

Он кивнул. Притянул её к себе, обнял, уткнулся лицом в её волосы.

— Обязательно, — прошептал он. — Обещаю.

Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, отчаянно. Чувствовала, как дрожит его тело — мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он пытался скрыть, но не мог. Чувствовала, как его руки сжимают её — крепко, почти до боли, будто он боялся, что она исчезнет.

— Я здесь, — прошептала она ему в грудь. — Я никуда не уйду.

Он выдохнул. Длинно, судорожно, со всхлипом.

— Знаю, — ответил он. — Потому ты и здесь.

Они сидели так долго — минуты, часы, вечность. Аш у окна, Клэр рядом, и эта тишина, полная грома, была страшнее любых криков.

Где-то там, за стенами, надвигалась буря.

Часть девяносто вторая: Семейный совет

Морана сидела на диване, прижавшись к Малкольму, и чувствовала, как напряжение, исходящее от него, передаётся ей, заставляя собственные мышцы каменеть, а сердце — биться где-то в горле, готовое выпрыгнуть от той чудовищной, всепоглощающей тревоги, которая висела в воздухе, как грозовое облако, готовое разразиться ливнем в любую секунду.

Аш отошёл от окна и опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу с той особенной, расслабленной грацией, которая, впрочем, не могла скрыть напряжения, застывшего в каждой линии его тела. Его глаза — янтарные, с тем особенным, хищным блеском, который появлялся у него в минуты опасности, — скользнули по Моране, задержались на секунду, потом перешли на Малкольма.

Клэр устроилась на подлокотнике кресла Аша, и её рука, лежащая на его плече, казалась единственным островком спокойствия в этом бушующем море эмоций. Она смотрела на Морану с той особенной, материнской заботой, которая была её визитной карточкой, и в этом взгляде было столько всего, что Морана почувствовала себя одновременно защищённой и... подопытной, что ли.

— Ну что, — сказал Аш, нарушая тишину, и голос его прозвучал ровно, спокойно, как будто они обсуждали погоду, а не что-то действительно важное. — Какие планы на ближайшее время? Я слышал, ты говорил о том, чтобы куда-то выбраться.

Малкольм, всё ещё обнимавший Морану одной рукой, лениво повернул голову и посмотрел на друга. В его глазах — серых, с тем янтарным отливом, который она уже начинала распознавать, — мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Он понял. Он всё понял.

— Да, — ответил он, и в его голосе зазвучали привычные, саркастические нотки, которые, впрочем, не могли скрыть того напряжения, что всё ещё клокотало внутри. — Думаю, нам всем не помешает немного... отдохнуть. Перезагрузиться. Знаешь, как это бывает, когда всё надоедает.

— О, я знаю, — усмехнулся Аш, и в его усмешке было столько всего, что Морана, не знавшая контекста, почувствовала себя немного не в своей тарелке. — У меня такое бывает каждые пару столетий. Особенно когда вокруг начинается эта... суета.

— Суета — это мягко сказано, — вставила Клэр, и в её голосе прозвучали те особенные, успокаивающие нотки, которые она использовала, когда работала с семьями погибших. — Иногда хочется просто сбежать куда-нибудь, где нет никого, кроме гор и тишины.

— Горы, — задумчиво протянул Малкольм, и его рука на плече Мораны чуть заметно дрогнула. — Хорошая идея. В Хайленде есть несколько мест... гостевые дома, виллы. Можно снять что-нибудь уединённое.

— И надолго? — спросил Аш, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на деловой интерес.

— На недельку-другую, — ответил Малкольм, и его пальцы, лежащие на плече Мораны, начали выбивать какой-то нервный ритм. — Пока всё не устаканится. Пока не утихнет этот... шум.

Морана слушала этот разговор, и в голове у неё не укладывалось, почему они говорят об отдыхе с таким напряжением, с такой странной, почти болезненной интонацией. Обычно люди, планируя отпуск, улыбаются, радуются, обсуждают детали. А здесь... здесь было такое чувство, будто они обсуждают план побега с поля боя.

Она переводила взгляд с одного на другого, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на то, что происходит на самом деле. Аш говорил ровно, спокойно, но его глаза — эти янтарные, невозможные глаза — то и дело обращались к Малкольму с каким-то особенным, вопросительным выражением. Клэр улыбалась, но улыбка её не касалась глаз — изумрудных, красивых, но сейчас казавшихся почти чёрными от той тревоги, что пряталась за ними. А Малкольм... Малкольм был само спокойствие, но она чувствовала, как под его кожей, под его руками, под его невозмутимой маской бурлит такая ярость, такая боль, такое отчаяние, что ей становилось страшно.

— А ты что думаешь, Морана? — вдруг спросила Клэр, поворачиваясь к ней. — Как тебе идея съездить в горы? Отдохнуть, подышать свежим воздухом?

Морана замерла. Все взгляды устремились на неё. Аш смотрел выжидающе, Клэр — с той особенной, материнской заботой, Малкольм — с чем-то, чему она не могла дать названия. В его глазах, когда он смотрел на неё, ярость утихала, сменяясь чем-то тёплым, почти нежным, но где-то в глубине, на самом дне, всё равно тлел тот самый, опасный огонь.

— Я... — начала она, и голос её прозвучал неуверенно. — Я не знаю. Я никогда не была в горах. Только на картинках.

— Значит, будет первый раз, — усмехнулся Малкольм, и в его усмешке впервые за весь вечер появилось что-то, похожее на искреннее веселье. — Первый раз всегда запоминается.

— Особенно если он с правильными людьми, — добавила Клэр, и в её голосе прозвучала та особенная, тёплая нотка, которая появлялась, когда она говорила о чём-то важном.

Морана смотрела на них, и внутри неё боролись два чувства. С одной стороны, она чувствовала, что здесь происходит что-то, чего она не понимает, что этот разговор — не просто об отдыхе, а о чём-то гораздо более важном, гораздо более страшном. С другой стороны, она доверяла им. Всем троим. И если они говорят, что нужно уехать, значит, так надо.

— Хорошо, — сказала она просто. — Если вы считаете, что так нужно... я согласна.

Малкольм выдохнул. Так, как выдыхают люди, когда с их плеч падает огромная тяжесть. Его рука на её плече сжалась чуть крепче, и он притянул её ближе, поцеловав в висок.

— Умница, — прошептал он одними губами, так, чтобы никто, кроме неё, не слышал. — Умница моя.

Аш и Клэр переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Тогда решено, — сказал Аш, поднимаясь. — Я займусь организацией. Думаю, дня через два-три можно будет выезжать.

— Отлично, — кивнул Малкольм. — За это время мы... подготовимся.

Он не уточнил, к чему именно, но все поняли.

Морана смотрела на них, и в её голове крутился один вопрос, который она не решалась задать вслух: «Что происходит? Почему мы должны уехать? От чего вы меня защищаете?»

Но она молчала. Потому что знала: если они не говорят, значит, так надо. Значит, правда может быть слишком страшной. Значит, ей пока рано её знать.

Она только крепче прижалась к Малкольму и закрыла глаза.

Пусть будет так. Пока.

А где-то там, за стенами этого пентхауса, в небесных сферах и демонических безднах, уже шевелились те, кто считал, что имеет право решать её судьбу.

Но они ошибались.

Скоро им предстояло это понять.