Глава: Внушение в темноте

Часть тридцать первая: Бессонница

Она лежала в темноте своей спальни, глядя в потолок, и не могла сомкнуть глаз. Тело гудело от усталости, мышцы ныли после бесконечного бега, падений, попыток выжить в этом аду, который обрушился на неё сегодня. Глаза слипались, веки тяжелели, но стоило закрыть их — и перед внутренним взором вспыхивали языки пламени, возникало лицо Лейлы, безжизненное, бледное, с открытыми, но невидящими глазами.

Она снова пыталась поднять подругу. Снова падала. Снова чувствовала этот жар, этот дым, эту беспомощность.

— Нет, — шептала она в подушку, зажмуриваясь, но образы не уходили. — Нет, пожалуйста, нет...

Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. В комнате было темно — только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, создавая на стенах причудливые узоры. Где-то за окном шумел ночной Эдинбург — редкие машины, далёкие голоса, ветер, шелестящий листвой.

Обычные звуки. Обычная ночь. Но для неё эта ночь была адом.

Мысли метались, как птицы в горящем сарае. Лейла. Пожар. Полиция. Допрос. Малкольм, который появился из ниоткуда и спас её. И это странное чувство, когда он смотрел на неё — такое... тёплое? Защищающее? Она не знала. Не могла понять.

Слёзы снова потекли по щекам. Она даже не пыталась их вытирать. Какая разница? Всё равно никто не видит.

Дверь спальни скрипнула.

Морана вздрогнула, резко села на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

— Тш-ш-ш, — раздался знакомый голос. — Это я. Не бойся.

Малкольм стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. В полумраке его фигура казалась почти нереальной — высокая, расслабленная, с той особенной, хищной грацией, которая была его визитной карточкой. Даже в темноте она видела эту его полуулыбку — саркастическую, но почему-то успокаивающую.

— Вы... вы не ушли? — прошептала она, и голос её дрожал.

— А ты думала, я брошу тебя здесь одну, в таком состоянии? — усмехнулся он, делая шаг в комнату. — Я, конечно, эгоист и циник, но не настолько. Решил проверить, как там моя беглая преступница.

— Я не преступница, — автоматически ответила она, и в этом ответе было что-то почти детское, наивное.

— Знаю, — кивнул он, приближаясь. — Просто шучу. Ты же знаешь мою манеру.

Он подошёл к кровати, остановился рядом, глядя на неё сверху вниз. Она сидела, сжавшись в комок, и в свете уличных фонарей её лицо казалось особенно бледным, особенно беззащитным.

— Не спится? — спросил он, и в его голосе не было привычного сарказма — только что-то, похожее на заботу.

— Не могу, — призналась она. — Каждый раз, как закрываю глаза... вижу это. Пожар. Лейлу. Всё.

— Понимаю, — кивнул он. — Это нормально. После такого не каждый может уснуть.

— А вы? — спросила она вдруг. — Вы можете уснуть после такого?

Малкольм усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Я, милая моя, после такого не сплю уже тысячелетия, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чему она не могла дать названия. — Но это долгая история. Не для сегодняшней ночи.

Он сел рядом с ней на кровать, и она почувствовала тепло его тела — такое реальное, такое живое. Это было странно, непривычно, но почему-то не пугало.

— Слушай, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я могу тебе помочь. Если ты позволишь.

— Как? — прошептала она.

— Просто расслабься, — сказал он, и его голос вдруг изменился. Стал глубже, мягче, с той особенной, гипнотической вибрацией, которая проникала в самое нутро, обволакивала, успокаивала. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В темноте его глаза — обычно серые, с искорками юмора — сейчас казались почти чёрными, но в них не было угрозы. Только покой. Только обещание.

— Ты в порядке, — сказал он, и каждое слово его падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами спокойствия. — Ты жива. Ты цела. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Никто не обвинит.

Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его голос заполнял всё пространство, вытесняя страхи, вытесняя боль, вытесняя те ужасные образы, что преследовали её.

— Ты не виновата в том, что случилось, — продолжал он. — Ты пыталась помочь. Ты сделала всё, что могла. Лейла... она знает это. Она не винит тебя. Никто не винит.

Слёзы текли по щекам Мораны, но это были другие слёзы — не те, что отчаяния, а те, что облегчения.

— Ты уснёшь сейчас, — сказал Малкольм, и его голос звучал как самая прекрасная музыка, которую она когда-либо слышала. — Уснёшь крепко, без сновидений. Без кошмаров. Без страхов. А когда проснёшься — всё будет хорошо. Ты продолжишь жить. Рисовать. Работать. Смеяться. Ты примешь то, что случилось, как несчастный случай. Как то, что не должно было случиться, но случилось не по твоей вине. Ты не будешь винить себя. Никогда.

Морана кивнула. Глаза её слипались, веки тяжелели, но она всё ещё смотрела на него, впитывая каждое слово.

— Я... я в порядке, — прошептала она одними губами. — Я не виновата. Я приму... всё будет хорошо.

— Именно так, — улыбнулся Малкольм. — А теперь спи.

Её глаза закрылись. Тело обмякло, и она медленно, плавно опустилась на подушку, проваливаясь в тот спасительный, глубокий сон, который не приходил к ней так долго.

Малкольм сидел рядом, глядя на её спокойное лицо, на разгладившиеся морщинки, на умиротворённое выражение, которое появилось после стольких часов боли и страха.

— Спи, маленькая, — прошептал он одними губами. — Я посторожу.

Он поднялся, бесшумно вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь.