Глава: Утро нового дня

Часть восемьдесят седьмая: Пробуждение

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы тонкими золотистыми лучами, рисовавшими на стенах причудливые узоры, которые медленно перемещались по комнате, следуя за неумолимым движением светила по небосводу. Где-то за окном щебетали птицы, где-то лаяла собака, где-то начинался новый день — обычный, ничем не примечательный, но для двоих, лежащих на старом продавленном диване, он стал началом чего-то совершенно иного.

Морана открыла глаза первой. Не потому что выспалась — потому что организм, привыкший к ранним подъёмам, сработал на автомате, несмотря на ту чудовищную усталость, что всё ещё разливалась по телу. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разрушить то хрупкое, почти нереальное ощущение покоя, которое окутывало её, как тёплое одеяло.

Рука Малкольма лежала на её талии — тяжёлая, но не давящая, просто присутствующая, как нечто само собой разумеющееся. Его дыхание — ровное, глубокое — касалось её затылка, и этот ритм, такой спокойный, такой умиротворяющий, заставлял её собственное сердце биться в унисон.

Она осторожно повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он спал — по-настоящему, без той вечной настороженности, которая была его визитной карточкой. Лицо его, обычно искажённое гримасой сарказма или хищной усмешкой, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. Тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки, губы чуть приоткрыты, и в этой позе, в этом состоянии, он казался не древним демоном, прожившим тысячелетия, а просто мужчиной — уставшим, измотанным, но нашедшим наконец покой.

Морана смотрела на него, и внутри неё разливалось то самое, невыразимое тепло, которое она не могла объяснить словами. Она протянула свободную руку и осторожно, почти невесомо, коснулась его щеки. Кожа была тёплой, чуть колючей от утренней щетины, и это прикосновение — такое простое, такое интимное — заставило её сердце биться быстрее.

Он вздохнул во сне, чуть крепче прижал её к себе, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

— Я знаю, что ты не спишь, — прошептал он, не открывая глаз. — И знаю, что ты на меня смотришь.

Она вздрогнула, отдёрнула руку, но он перехватил её запястье, прижал к своей груди — туда, где под кожей ровно и сильно билось сердце.

— Не отдёргивай, — сказал он, и голос его, низкий, с утренней хрипотцой, прозвучал особенно интимно. — Мне нравится.

— Ты притворялся? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на укор, смешанный с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Всё это время делал вид, что спишь, как невинный младенец, а сам следил за каждым моим движением?

Он открыл глаза — серые, с тем особенным, янтарным отливом, который появлялся в моменты, когда он был особенно доволен собой. В них плясали насмешливые искорки, но где-то в глубине, на самом дне, пряталось что-то тёплое, почти нежное.

— Мелюзга, я демон, — усмехнулся он, лениво потягиваясь, как огромный хищный кот, и от этого движения его рука на её талии сжалась чуть крепче. — Мы не спим так, как вы, люди. Это скорее... медитация. Способ убить время. А ты, когда смотришь на меня, издаёшь такие громкие мысли, что хоть уши затыкай.

— Я не издаю мысли, — возразила она, но в её голосе не было обиды — только то самое, лёгкое, игривое настроение, которое возникает, когда просыпаешься рядом с тем, кто тебе дорог.

— Ещё как издаёшь, — парировал он, проводя большим пальцем по её запястью, туда, где бился пульс. — Вот сейчас, например, ты думаешь: «Интересно, он правда такой наглый всегда или только по утрам?». Отвечаю: всегда. И чем больше ты будешь на меня смотреть, тем наглее я буду.

Она фыркнула, но не отвела взгляда. В её глазах — синих, как утреннее небо за окном, как лазурит в старой шкатулке — плескалось столько всего, что он на секунду забыл, как дышать.

— А ещё, — продолжил он, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, — ты думаешь о том, что случилось вчера. И о том, что будет сегодня.

Она замерла. Её щёки тронул лёгкий румянец, и это было так прекрасно, так искренне, так... по-человечески, что у него внутри всё перевернулось.

— И что же я думаю? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты думаешь, — прошептал он, приближаясь к её лицу, — что это было правильно. Что ты не жалеешь. И что хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

Она не ответила. Только смотрела на него, и в её взгляде было столько всего, что он, не выдержав, сократил расстояние до нуля.

Их губы встретились. Медленно, осторожно, с той особенной, утренней нежностью, которая бывает только после ночи, полной открытий и откровений. Он целовал её так, будто пробовал на вкус что-то невероятно редкое, невероятно драгоценное, невероятно... её.

Она отвечала — неумело, робко, но с каждым мгновением всё увереннее, всё смелее. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, её тело выгибалось навстречу, и этот поцелуй, начавшийся как лёгкое прикосновение, становился всё глубже, всё отчаяннее, всё невыносимее.

Он оторвался первым, тяжело дыша.

— Если ты не перестанешь так на меня смотреть, — прошептал он, и в его голосе зазвенели те самые, хриплые нотки, которые она уже начинала узнавать, — мы никуда сегодня не уйдём.

— А мы должны куда-то идти? — спросила она, и в её глазах мелькнула та самая, озорная искорка, которая делала её похожей не на тихую художницу, а на ту, кто способна на многое.

— Вообще-то, — сказал он, лениво улыбаясь, — я обещал Ашу, что появлюсь сегодня. Надо обсудить кое-что. И потом, у меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? — переспросила она, и в её голосе прозвучало любопытство. — Я не люблю сюрпризы. Они обычно...

— Обычно что? — перебил он, приподнимаясь на локте и глядя на неё сверху вниз. — Неожиданные? Так в этом и суть.

Она закатила глаза, но улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Но если это что-то ужасное, я имею право обидеться.

— Договорились, — усмехнулся он и, чмокнув её в кончик носа, встал с дивана.

Часть восемьдесят восьмая: Сюрприз

Пентхаус Малкольма встретил их привычным запахом дорогого парфюма, кожи и той особенной, холостяцкой атмосферы, которая царила здесь всегда, несмотря на регулярные уборки Мораны. Но сейчас, войдя внутрь, она смотрела на это пространство другими глазами. Всё здесь было знакомо до мелочей — каждый угол, каждая деталь интерьера, каждая книга на полке. Но теперь это был не просто объект её работы — это была часть его мира, в который он её впустил.

Малкольм прошёл в гостиную, остановился у журнального столика и, взяв что-то с него, повернулся к ней. В его руках была папка — плотная, тёмно-синяя, с каким-то логотипом на обложке.

— Итак, — сказал он, и на его губах заиграла та самая, хищная усмешка, от которой у неё всегда мурашки бежали по коже. — Помнишь наше пари?

Она замерла. Пари? Она лихорадочно перебирала в памяти события последних дней, но ничего не могла вспомнить.

— Какое пари? — спросила она осторожно.

— На выставке, — напомнил он, и в его глазах заплясали насмешливые искорки. — Ты выставляла свои работы анонимно. А я сказал, что угадаю, какие из них твои.

Морана почувствовала, как внутри неё что-то ёкнуло.

— И? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И я выиграл, — просто сказал он, протягивая ей папку. — Вот.

Она взяла папку, открыла её и замерла.

Внутри были документы. Договоры купли-продажи. На все её картины, которые были на выставке. На ту самую большую работу в центре зала. На портреты. На всё.

— Ты... — выдохнула она, и голос её сорвался. — Ты купил их?

— А ты думала, — усмехнулся он, подходя ближе, — я шутил? Я, может, и циник, и эгоист, каких свет не видывал, но я всегда плачу по счетам. И всегда выигрываю пари.

— Но когда? — спросила она, не веря своим глазам. — Ты даже не знал наверняка, что это я!

— Знал, — ответил он просто. — С того момента, как увидел свой портрет. Сомнений не осталось.

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не от боли — от того невыразимого, щемящего чувства, которое разлилось по всему телу.

— Это слишком много, — прошептала она. — Я не могу...

— Можешь, — перебил он, беря её за подбородок и заставляя смотреть в глаза. — И не вздумай отказываться. Я их уже оплатил. Деньги на твоём счету. Так что, мелюзга, теперь ты официально богатая наследница.

Она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. А он смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что слова были не нужны.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это делаешь?

— Затем, — ответил он, и в его голосе не было привычного сарказма, только та особенная, тёплая хрипотца, которая появлялась в редкие минуты, когда он позволял себе быть настоящим, — что ты этого заслуживаешь. Затем, что твои работы должны быть у того, кто их оценит. Затем, что...

Он не договорил. Вместо этого он притянул её к себе и поцеловал.

Этот поцелуй был другим — не тем, отчаянным, что случился на трассе, и не тем, утренним, нежным. В нём было всё: и благодарность, и гордость, и то самое, невыразимое чувство, которое он не мог назвать даже в мыслях.

Она ответила — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всё своё удивление, всю свою любовь.

Когда они оторвались друг от друга, в комнате повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает после сильных эмоций.

— Ты невыносим, — прошептала она.

— Знаю, — усмехнулся он. — И тебе это нравится.

Она не стала спорить.

Часть восемьдесят девятая: Тень надвигается

День тянулся медленно, наполненный теми особенными, бытовыми мелочами, которые создают иллюзию нормальной жизни. Малкольм заказал завтрак — настоящий, с круассанами, свежевыжатым соком и кофе, который пах так, что у Мораны голова кружилась. Они сидели на кухне, болтали о всякой ерунде, и в этом было столько простого, человеческого счастья, что она боялась дышать, боялась спугнуть этот момент.

Но когда в дверь позвонили, и на пороге появился Аш с таким выражением лица, что даже Морана, не знавшая его так хорошо, как Малкольм, поняла — случилось что-то серьёзное.

— Нам надо поговорить, — сказал Аш, даже не поздоровавшись. — Наедине.

Малкольм посмотрел на него, и его лицо, ещё минуту назад расслабленное и довольное, мгновенно изменилось. Стало жёстче, острее, опаснее.

— Морана, — сказал он, поворачиваясь к ней, — побудь пока с Клэр. Она, кажется, в гостиной.

Клэр, появившаяся следом за Ашем, понимающе кивнула и подхватила Морану под руку.

— Пойдём, — сказала она мягко. — Я покажу тебе кое-что. У Малкольма тут есть потрясающая коллекция книг по искусству.

Морана посмотрела на Малкольма. В его глазах было столько всего, что она не стала спорить. Просто кивнула и позволила увести себя.

Когда дверь за ними закрылась, Малкольм повернулся к Ашу. В его взгляде не осталось и следа той утренней нежности, которая была всего час назад. Только холод. Только сталь. Только та самая, древняя, чудовищная сила, которая дремала в нём тысячелетиями.

— Говори, — сказал он коротко.

Аш прошёл в гостиную, остановился у окна, глядя на город.

— Информация просочилась, — сказал он без предисловий. — Ангелы знают о Моране.

Малкольм замер. В комнате повисла такая тишина, что, казалось, было слышно, как бьются их сердца.

— Откуда? — спросил он, и в его голосе зазвенели те самые, ледяные нотки, которые не предвещали ничего хорошего.

— Лира, — ответил Аш. — Она успела сообщить до того, как мы её... нейтрализовали. И теперь ангелы её защищают. Они считают, что она заслуживает второго шанса. А Морана...

— А Морана для них — угроза, — закончил Малкольм, и его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Падший ангел, которого нужно уничтожить.

— Да, — подтвердил Аш. — И они уже подняли этот вопрос. Сегодня утром у меня был разговор с Михаилом. Он сказал, что некоторые ангелы настаивают на том, чтобы мы выдали её. Что нельзя рисковать повторением той войны.

Малкольм молчал. Стоял неподвижно, как статуя, и только желваки на его скулах ходили ходуном, выдавая ту чудовищную ярость, что клокотала внутри.

— И что ты им ответил? — спросил он наконец.

— Я сказал, что это не моё решение, — ответил Аш. — Что это твоя территория. Твоя... защита.

— Правильно, — кивнул Малкольм. — Потому что если они попробуют сунуться...

Он замолчал, и в этой тишине было столько угрозы, столько мощи, столько той самой, древней, нечеловеческой силы, что даже Аш, знавший его тысячелетия, почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Ты знаешь, кто я такой, Аш, — сказал Малкольм, и его голос, низкий, вибрирующий, звучал так, будто говорила сама смерть. — Ты знаешь, что я могу. Ты помнишь те времена, когда моё имя произносили шёпотом, потому что боялись привлечь внимание.

Аш помнил. Он был свидетелем той эпохи, когда Малкольм, ещё не обросший этой циничной, саркастичной оболочкой, был воплощением чистого, абсолютного хаоса. Он видел, как друг уничтожал целые армии, не моргнув глазом. Как стирал города с лица земли за меньшее оскорбление. Как его ярость была подобна природному катаклизму — неконтролируемому, беспощадному, смертоносному.

В тринадцатом веке, когда один из демонических кланов посмел бросить ему вызов, Малкольм не просто уничтожил их — он стёр само воспоминание о них. Их имена исчезли из всех хроник, их крепость превратилась в пыль, а те немногие, кто выжил, до сих пор вздрагивают, когда слышат его имя.

В шестнадцатом веке, когда группа ангелов решила, что может диктовать ему условия, он устроил такое, что Небеса и Преисподняя на время забыли о своих распрях, объединившись в попытке его остановить. Безуспешно. Ему просто надоело, и он ушёл сам.

Аш помнил глаза тех, кто видел его в ярости. В них не было ничего, кроме ужаса.

— Я знаю, — тихо сказал Аш.

— Тогда ты знаешь, что я не предупреждаю, — продолжил Малкольм, и в его голосе зазвенела такая сталь, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Я действую. И если эти... небожители... попробуют приблизиться к ней, я устрою им такое, что они будут молить о пощаде и вспоминать эту войну как самую счастливую в своей жалкой жизни.

Он шагнул вперёд, и воздух вокруг него, казалось, загустел, стал плотным, почти осязаемым.

— Я не шучу, Аш. Я не угрожаю. Я просто констатирую факт. Если кто-то тронет Морану, я уничтожу всё. Не только их — всех, кто встанет на моём пути. Ангелов, демонов, людей — мне плевать. Они хотят войны? Они её получат. Такой, какой этот мир не видел никогда.

Он замолчал, тяжело дыша. Его руки дрожали — не от слабости, от той чудовищной, всепоглощающей ярости, что разрывала его изнутри.

— Я не дам её в обиду, — сказал он тише, но от этого тихого голоса становилось ещё страшнее. — Никому. Никогда. И если им нужны жертвы, пусть начинают с меня.

Аш смотрел на друга, и в его глазах было столько всего, что слова были не нужны. Он знал, что Малкольм не блефует. Знал, что за этой циничной, саркастичной маской скрывается существо, способное на такое, что даже представить страшно.

— Я с тобой, — сказал он просто. — Что бы ни случилось.

Малкольм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Знаю, — ответил он. — Потому ты и здесь.

Они стояли в гостиной, и над городом сгущались тучи.

Где-то там, за стенами этого пентхауса, в небесных сферах и демонических безднах, уже шевелились те, кто считал, что имеет право решать судьбу девятнадцатилетней девушки, которая просто хотела рисовать.

Они ошибались.

И скоро им предстояло это понять.