Глава: Маскарад теней и света

Глава: Маскарад теней и светаЧасть пятьдесят шестая: Вход в иной мир

Вечер опустился на Эдинбург той особенной, предпраздничной мглой, которая бывает только в канун Дня всех святых, когда граница между мирами истончается до прозрачности паутины, когда в воздухе пахнет тыквенными семечками, корицей и тем особенным, сладковатым дымом, который поднимается от костров, зажжённых в честь древнего кельтского праздника Самайн.

Выставочный зал, арендованный студентами для этого мероприятия, находился в старом викторианском особняке недалеко от Королевской Мили — здании с высокими потолками, лепниной на стенах и огромными окнами, выходящими на узкие улочки старого города. Фасад был украшен искусственной паутиной, светящимися тыквами и гирляндами из сухоцветов, которые колыхались на ветру, создавая причудливую игру теней.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь сотнями свечей, расставленных по всему периметру зала. Их пламя мерцало, отражаясь в стекле витрин, в полированных поверхностях рам, в глазах посетителей, которые, одетые в самые невероятные костюмы, бродили между экспонатами, создавая тот особенный, карнавальный хаос, который и был главной целью этого вечера.

Музыка звучала приглушённо — что-то среднее между эмбиентом и старинными кельтскими мотивами, обработанными современными битами. Этот саундтрек создавал идеальную атмосферу для погружения в мир, где реальность встречается с вымыслом, где тени оживают, а свет обманывает.

Запахи смешивались в причудливый коктейль — воск от свечей, сухие цветы, дорогие духи посетителей и тот особенный, ни с чем не сравнимый аромат красок и лака, который всегда сопровождает художественные выставки.

Морана вошла в зал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть от волнения. На ней был костюм, который они с Лейлой придумывали несколько недель — нечто среднее между викторианским призраком и персонажем готических романов: длинное чёрное платье с кружевными вставками, высокая причёска, украшенная искусственными цветами, и, самое главное, маска — изящная, полупрозрачная, закрывающая верхнюю половину лица, оставляющая открытыми только губы и подбородок. Маска была расшита мелкими стразами, которые мерцали в свете свечей, создавая иллюзию, что лицо девушки светится изнутри.

Лейла, одетая вампиршей в длинный чёрный плащ и с театральным гримом, схватила её за руку и потащила вглубь зала.

— Пошли, пошли, — шептала она, сверкая глазами. — Надо всё проверить до того, как начнётся основной наплыв. Твоя работа висит в центре, как и договаривались. Я уже видела — она смотрится потрясающе.

— Ты уверена? — прошептала Морана, оглядываясь по сторонам. — Вдруг что-то не так?

— Мора, ты как ребёнок, — фыркнула Лейла. — Всё идеально. Твоя работа — гвоздь программы. Все только о ней и говорят. Анонимный художник, таинственная Мора... это же гениальный пиар!

Они прошли через зал, лавируя между посетителями, которые уже начали собираться. Морана краем глаза замечала знакомые лица — одногруппники, преподаватели, просто любители искусства. Все были в костюмах, все улыбались, все казались частью этого большого, весёлого маскарада.

Но где-то там, в этой толпе, были те, кого она боялась увидеть больше всего.

Или, может быть, хотела увидеть.

Часть пятьдесят седьмая: Потеряться в толпе

Через час зал был заполнен до отказа. Люди прибывали непрерывным потоком, и вскоре Морана и Лейла, увлечённые разговорами с другими студентами, проверкой экспонатов и организационными вопросами, потеряли друг друга в этой пёстрой, шумной толпе.

Морана не паниковала. Она привыкла быть одна. Но сейчас, в этом море незнакомых лиц, в этом калейдоскопе костюмов и масок, она чувствовала себя особенно уязвимой. Особенно... видимой.

Она отошла в угол, к одной из колонн, и попыталась успокоиться. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Руки дрожали, но это была привычная дрожь, с которой она научилась жить.

И вдруг, сквозь шум толпы, она услышала знакомый голос.

— О, а он пришёл, — раздалось откуда-то слева, и Морана, обернувшись, увидела Лейлу, которая, оказывается, стояла всего в нескольких метрах, заслонённая группой высоких гостей. — Не один, чего я, собственно, и не сомневалась. Но пришёл.

Морана подошла ближе, встала рядом, стараясь не привлекать внимания.

— Да, — ответила она с улыбкой, которую Лейла, конечно, не могла видеть под маской, но чувствовала по интонации. — Игра мне нравится. Теперь главное — не спалиться.

Они тихо рассмеялись, прижимаясь друг к другу, как заговорщицы.

Входная дверь открылась, и в зал вошли трое.

Высокий мужчина в идеально сидящем чёрном костюме, без маски, с той особенной, хищной грацией, которая заставляла людей оборачиваться. Аш. Рядом с ним, под руку, Клэр — в длинном тёмно-зелёном платье, расшитом золотом, с маской, закрывающей только глаза, но оставляющей открытым лицо, которое сияло той особенной, внутренней красотой, которая была её визитной карточкой. И чуть позади, с неизменной бутылкой чего-то в руке, Малкольм — в костюме, который, кажется, был дороже, чем весь этот особняк вместе взятый, и с таким выражением лица, будто он здесь единственный нормальный человек, а все остальные — просто статисты в его личном спектакле.

Морана замерла, прижавшись к колонне. Сердце заколотилось быстрее, но не от страха — от того самого, щемящего чувства, которое она не могла объяснить.

— Спокойно, — прошептала Лейла ей на ухо. — Они тебя не узнают. Слишком много людей, слишком темно. Расслабься и получай удовольствие.

Морана кивнула, хотя внутри всё дрожало.

Часть пятьдесят восьмая: Восхищение

Троица двигалась по залу, останавливаясь у каждой работы, и Клэр, с её профессиональным взглядом, комментировала каждую с тем особым, экспертным вниманием, которое было у неё от природы.

— Смотри, Аш, — говорила она, указывая на небольшую акварель с изображением заброшенного кладбища. — Какая тонкая работа. Как передана атмосфера... это не просто рисунок, это настроение.

— Настроение, — усмехнулся Аш, но в его усмешке не было сарказма, только уважение. — Для меня все эти картинки — просто отражение того, что люди называют искусством. Я видел столько эпох, столько стилей, что уже перестал удивляться. Но это... это действительно что-то.

— Аш прав, — добавил Малкольм, подходя ближе. — Мы с вашим искусством живём примерно столько же, сколько сами эти... творцы. Видели Ренессанс, видели барокко, видели всё это... современное безумие. Иногда кажется, что всё уже было. А иногда... иногда попадаются работы, от которых мурашки.

— У тебя бывают мурашки? — удивилась Клэр.

— Иногда, — усмехнулся Малкольм. — Когда вижу что-то действительно стоящее.

Они прошли дальше, и вдруг Клэр замерла.

В центре зала, на отдельном подиуме, под специально направленным светом, висела та самая работа. Огромный холст, полтора на полтора метра, занимал центральное место, притягивая взгляды всех, кто проходил мимо.

На фоне грозового неба, разорванного вспышками молний, в центре композиции возвышалась фигура. Крылья — огромные, чёрные, перепончатые, но одновременно прекрасные в своей чудовищности — простирались за спиной, занимая почти всё пространство холста. Лицо фигуры было спокойным, почти блаженным, с лёгкой, едва уловимой улыбкой, в которой читалось принятие — принятие своей судьбы, своей природы, своего падения.

А внизу, у ног этого существа, тянулись руки. Множество рук — человеческих, разных, старых и молодых, мужских и женских — они тянулись к нему снизу, как к последней надежде, как к единственному свету во тьме.

Клэр стояла, не в силах отвести взгляд.

— Это... — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Это не просто работа. Это шедевр. Настоящий шедевр.

Аш подошёл ближе, всмотрелся.

— Сверхчеловек, — сказал он тихо. — Не ангел, не демон. Что-то среднее. Принимающий свою судьбу. И эти руки... они тянутся к нему, потому что видят в нём то, что не видят в других. Свет.

Малкольм тоже замер, и на его лице, обычно циничном и насмешливом, появилось выражение, которого никто из них никогда не видел.

— Чёрт, — выдохнул он. — Это гениально. Просто гениально.

Они стояли перед картиной, забыв обо всём на свете — о толпе, о шуме, о том, что они здесь вообще-то не для этого. Художник, создавший это, заставил их забыть о себе. Заставил смотреть и не мочь оторваться.

— Кто автор? — спросила Клэр, оглядываясь в поисках таблички. — Я должна знать.

— Аноним, — ответил кто-то из проходящих мимо студентов. — Неизвестный художник. Только псевдоним — Мора.

Клэр замерла.

Мора.

Это имя показалось ей смутно знакомым, но она не могла понять, откуда.

— Мора, — повторил Аш. — Интересно.

А Малкольм смотрел на картину и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Это лицо. Эти крылья. Эта улыбка. Всё это было ему знакомо. Более чем знакомо.

Но он не мог понять, откуда.

Часть пятьдесят девятая: Второй шедевр

Они двинулись дальше, но впечатление от первой работы не отпускало. Клэр то и дело оглядывалась на неё, словно боялась, что она исчезнет.

И тут она увидела вторую.

На отдельной стене, чуть в стороне от основного экспоната, висели портреты. Несколько работ, объединённых одной темой — люди и существа, стоящие на грани миров. Но два из них привлекли её внимание особенно.

Первый — портрет женщины с рыжими волосами и глазами, в которых горел тот самый свет, который Клэр видела в себе каждое утро в зеркале. Но у этой женщины были крылья. Не такие, как у демонов, — другие. Светящиеся, почти прозрачные, они простирались за её спиной, и в них читалась та самая, невыразимая красота, которая бывает только у ангелов смерти.

Клэр замерла. Дыхание перехватило.

— Аш, — прошептала она, хватая его за руку. — Аш, посмотри.

Он подошёл, взглянул и замер рядом с ней.

Второй портрет изображал мужчину. Высокого, с тёмными волосами и глазами, в которых горел тот самый, демонический огонь. Но на голове у него были рога — не страшные, не отталкивающие, а какие-то... органичные, что ли. Как будто они всегда должны были там быть.

А рядом — ещё один. Женщина с тёмными волосами и крыльями, но другими — теми, что были у Лиры в ту ночь.

— Это... — выдохнул Малкольм, и голос его прозвучал так, будто он только что увидел призрака. — Это же мы.

Аш молчал, но его лицо говорило само за себя.

— Талант, — сказала Клэр, и в её голосе звучало благоговение. — Это просто талант. Невероятный. Эти работы... они в разы лучше всего, что здесь есть. В них душа. В них правда.

— И лицо смутно знакомое, — добавил Аш, и в его голосе прозвучали привычные, саркастические нотки. — Особенно вот это, с рожками. Прямо мой брат-близнец.

Малкольм смотрел на свой портрет, и на его лице происходило что-то невероятное. Он — демон, циник, саркаст, который за тысячелетия научился контролировать любые эмоции, — он... краснел.

— Ну мелюзга, — выдохнул он, и в его голосе смешались изумление, восхищение и что-то, похожее на смущение. — Ну даёт. Бля, я краснею. Демон! Краснеть! Это же просто... ужас.

Аш рассмеялся — искренне, от души.

— Никогда не думал, что доживу до этого дня, — сказал он. — Малкольм, краснеющий перед собственным портретом. Это надо запомнить.

— Заткнись, — огрызнулся Малкольм, но в его голосе не было злости. Только это странное, почти детское смущение.

Клэр смотрела на портреты, и в её глазах стояли слёзы. Не от боли — от красоты. От того, что кто-то, кого она даже не знала, смог увидеть её такой, какая она есть. Смог передать эту суть.

— Я хочу знать, кто это, — сказала она твёрдо. — Я должна поблагодарить этого художника.

Аш кивнул.

— Найдём, — сказал он. — Обязательно найдём.

А в это время в углу зала, прижимаясь к колонне, стояла Морана и наблюдала за ними. Она видела, как они смотрели на её работы. Видела, как замерли перед портретами. Видела, как Малкольм, этот вечный циник, покраснел.

И в этот момент она поняла, что всё было не зря.

Все эти ночи, проведённые за холстом. Вся эта боль, которую она вложила в каждую линию. Всё это было не зря.

Она улыбнулась под маской и, медленно, стараясь не привлекать внимания, сместилась в тень, меняя положение, чтобы не выдать себя.