Глава: После бури

Часть семьдесят четвёртая: Тишина в салоне

Малкольм шумно выдохнул, откидываясь на спинку водительского сиденья, и провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее — жест, выдававший ту чудовищную усталость, которая накопилась за эту бесконечную ночь, полную погонь, страха, ярости и этого невыносимого, разрывающего душу облегчения, которое сейчас разливалось по его древнему, израненному телу, смешиваясь с остатками злости и адреналина.

Он потёр глаза костяшками пальцев — теми самыми, разбитыми, в запёкшейся крови, которые он даже не заметил, когда разбивал о стены в её пустой квартире, когда сжимал руль в этой бешеной гонке, когда вытаскивал её из машины и едва сдерживался, чтобы не придушить за эту дурацкую, самоотверженную, безумную попытку защитить их всех. Пальцы коснулись век, и он на секунду зажмурился, пытаясь стряхнуть с себя это состояние — то самое, когда тело уже не слушается, а мозг продолжает работать на пределе, переваривая всё, что случилось.

— Твою машину, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, с той особенной, усталой интонацией, которая бывает после долгого крика, когда связки уже не выдерживают. — Заберут потом. Я позвоню, пригонят куда скажешь. Сейчас она тут останется.

Морана кивнула, не в силах говорить. Сидела, вжавшись в пассажирское сиденье, и её тело, такое хрупкое, такое измученное, всё ещё сотрясала мелкая дрожь — не от страха, от перенапряжения, от той чудовищной, всепоглощающей усталости, которая навалилась на неё, как только адреналин начал спадать.

— И надо отзвониться Ашу, — продолжил Малкольм, доставая телефон и глядя на экран, где мигали десятки пропущенных вызовов и сообщений. — А то решат, что я прибил тебя на месте за такой фокус. И будут правы, между прочим. Я должен был тебя прибить. Честное слово, должен был.

Он говорил это без злости — с той особенной, саркастической интонацией, за которой прятал всё остальное. Но пальцы, набиравшие сообщение, дрожали, и он то и дело ошибался, стирал, набирал заново.

— Аш, я её нашёл. Жива, цела, дура. Едем домой. Потом всё.

Отправил. И откинул телефон на приборную панель, словно само это устройство, не дававшее покоя всю ночь, теперь было ему противно.

— О, боже, — выдохнул он, запрокидывая голову и глядя в потолок машины, за которым было ночное небо, усыпанное звёздами. — Помогите мне, небеса и звёзды на небе, что бы я сдержал себя в руках. Потому что если я сейчас сорвусь...

Он не договорил. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, сжимая пальцами кожу, словно пытаясь стереть с себя эту маску, за которой пряталась такая буря, такая ярость, такая боль, что он сам боялся в неё заглядывать.

— Ты хоть понимаешь, — начал он, и голос его снова зазвенел, набирая обороты, — что ты наделала? Ты, мелкая, девятнадцатилетняя, безмозглая... Ты решила, что сможешь нас защитить? Меня?! Демона, который пережил войны, эпидемии, целые истребления рас, которые длились столетиями?! Я видел такое, что тебе и в страшном сне не приснится! Я проходил через огонь, воду, через все круги, которые только можно придумать! И ты думала, что какая-то Лира, какая-то банда ангелов, какой-то там сраный совет небожителей сможет мне навредить?!

Он говорил, и с каждым словом его голос становился громче, яростнее, но в этой ярости уже не было той ледяной, уничтожающей злобы, что клокотала в нём несколько часов назад. Была только боль. Боль от того, что она решила, что должна справляться одна. Боль от того, что она не пришла к нему. Боль от того, что она посчитала себя недостойной защиты.

— Войны, — продолжал он, и его руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях, и костяшки, разбитые в кровь, белели от напряжения. — Эпидемии, которые выкашивали города за неделю. Истребления, после которых реки становились красными от крови. Я всё это пережил. И если какие-то там ангелы сунутся к тебе, они получат по полной. Мало не покажется. Я устрою им такое, что они будут молить о пощаде и вспоминать эту ночь как самую счастливую в своей жалкой жизни.

Он замолчал, тяжело дыша. Повернул голову и посмотрел на неё.

Она сидела, прижавшись к дверце, и в свете приборной панели её лицо казалось особенно бледным, особенно беззащитным. Светлые волосы, растрепавшиеся, выбившиеся из пучка, падали на плечи, обрамляя лицо с тёмными кругами под глазами — следами этой бесконечной, кошмарной ночи. Глаза — тёмно-синие, как сапфиры — смотрели на него с такой благодарностью, с таким облегчением, с такой... любовью, что у него внутри всё переворачивалось.

Она была вымотана. Физически, эмоционально, до предела. Каждое её движение, каждый вздох говорили об этом — о той чудовищной усталости, которая накрыла её после того, как адреналин отпустил, после того, как она позволила себе поверить, что всё кончено. Руки её, лежащие на коленях, дрожали, и она даже не пыталась это скрыть. Губы, искусанные в кровь, были приоткрыты, и она дышала часто, поверхностно, как человек, который только что пробежал марафон.

— Прости, — прошептала она одними губами, и в этом шёпоте было столько всего, что он на секунду забыл, как дышать.

— Прости? — переспросил он, и в его голосе снова зазвенели те самые, саркастические нотки. — Ты просишь прощения? За что? За то, что решила поиграть в героиню? За то, что заставила меня носиться по всему городу, поднимать на уши все службы, перекрывать трассы? За то, что чуть не довела меня до инфаркта? Если у демонов бывают инфаркты, конечно.

— За всё, — ответила она, и в её глазах блеснули слёзы. — За то, что не позвонила. За то, что решила, что справлюсь сама. За то, что...

— Замолчи, — перебил он, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Замолчи, Морана. Ты ни в чём не виновата. Поняла? Ни в чём.

Она кивнула, и слёзы, которые она сдерживала, потекли по щекам.

Он смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что слова были не нужны. Потом, не говоря ни слова, завёл двигатель и вырулил на дорогу, разворачивая машину в сторону города.

— Поехали домой, — сказал он просто. — Хватит на сегодня приключений.

Она кивнула, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Машина тронулась с места, унося их в ночь, в город, в ту самую жизнь, от которой она пыталась убежать.

Но теперь убегать было некуда. И не от кого.