Глава: На встречной полосе

Глава: На встречной полосеЧасть семьдесят первая: Дорога в никуда

Старенькая «Хонда» летела по ночной трассе, и Морана сжимала руль так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ногти, казалось, вот-вот вопьются в пластик, оставив на нём глубокие борозды — следы той чудовищной, всепоглощающей боли, которая разрывала её изнутри, не находя выхода, не давая дышать, не позволяя думать ни о чем, кроме одного: бежать. Бежать как можно дальше. Бежать, чтобы защитить. Бежать, чтобы не видеть их лиц, когда они поймут, что она — угроза, что она — падшая, что её существование может стоить им жизни.

Слёзы текли по щекам, застилая глаза, и ей приходилось то и дело смахивать их тыльной стороной ладони, чтобы хоть что-то различать на этой пустынной, уходящей в темноту дороге. Они были солёными, горячими, невыносимо солёными — такими, какими бывают только слёзы отчаяния, когда уже нет сил, когда надежда исчезла, когда осталась только эта ледяная, выматывающая пустота внутри, которая, казалось, разрасталась с каждым километром, с каждой минутой, с каждым ударом сердца, колотившегося где-то в горле, готового выпрыгнуть, вырваться наружу, убежать от неё самой.

— Прости, — шептала она одними губами, и ветер, врывающийся в приоткрытое окно, уносил эти слова в темноту, развеивал их, делал несуществующими, как и всё, что было в её жизни до этого момента. — Прости, Малкольм. Прости, Лейла. Простите все. Я не могу иначе.

Голова гудела. Мысли путались, натыкались друг на друга, создавая тот самый хаос, которого она так боялась всю свою жизнь. Хаос означал потерю контроля. А потеря контроля означала боль. Она знала это с трёх лет, с того самого момента, как сидела на полу в луже крови рядом с телом брата и не могла остановить эту дрожь, не могла перестать плакать, не могла сделать ничего, кроме как ждать, когда кто-то придёт и спасёт её.

Никто не пришёл. Никогда.

Она выжила сама. Научилась быть сильной. Научилась не плакать. Научилась держать лицо, когда внутри всё кричит от боли. Но сейчас... сейчас этот механизм, выстроенный годами, дал сбой. Слёзы текли, и она не могла их остановить. Тело дрожало — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и сводило мышцы. И только руки на руле, сжатые так, что, казалось, они стали одним целым с этим старым, надёжным автомобилем, — только они удерживали её от того, чтобы не провалиться окончательно в ту чёрную бездну, что ждала на периферии сознания.

— Я справлюсь, — прошептала она своему отражению в зеркале заднего вида, и отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными, выбившимися из пучка волосами — смотрело на неё с такой болью, с таким отчаянием, что она отвернулась, не в силах выдержать этого взгляда. — Я всегда справлялась.

Она не знала, куда едет. Просто нажимала на газ, уводя машину всё дальше от города, от знакомых мест, от всего, что могло её выдать. Где-то там, далеко на севере, были горы — Хайленд, пустынные, дикие, где можно спрятаться, затеряться, исчезнуть. Может быть, там она найдёт убежище. Может быть, там она сможет дышать, не чувствуя этой ледяной, разрывающей боли в груди.

Но сначала нужно было уехать. Как можно дальше. Как можно быстрее.

Часть семьдесят вторая: Решение хищника

Малкольм остановил машину на обочине, не глуша двигатель, и повернулся к Ашу и Клэр, которые сидели сзади, вцепившись друг в друга, и в их глазах читалась такая тревога, что даже ему, в его нынешнем состоянии, стало не по себе.

— Дальше я поеду один, — сказал он, и голос его звучал низко, ровно, с той особенной, ледяной интонацией, которая не оставляла места для возражений. — Вы возвращаетесь домой. Будете на связи. Но не со мной. Просто... просто будьте.

— Малкольм... — начала Клэр, но он оборвал её взглядом, в котором горел такой огонь, что она замолчала на полуслове.

— Я сказал, — отрезал он. — Это не обсуждается. Я должен сделать это сам. Так надо.

Аш смотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах — янтарных, таких же, как у Малкольма — мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Ты уверен? — спросил он тихо.

— Нет, — честно ответил Малкольм. — Но это мой выбор. Моя ответственность. Я втянул её в это. Я не уберёг. Теперь я должен исправить.

Он вышел из машины, и Аш с Клэр, не говоря ни слова, пересели на передние сиденья. Малкольм подождал, пока они развернутся и уедут обратно в город, и только тогда сел за руль своего чёрного BMW, чувствуя, как двигатель, мощный, хищный, урчит под капотом, готовый сорваться с места в любую секунду.

— Ну что, мелюзга, — прошептал он одними губами, вдавливая педаль газа в пол. — Догонялки продолжаются.

Машина рванула с места, и через несколько минут он уже вылетел на трассу, ведущую на север. Спутниковая навигация показывала маршрут, по которому, судя по данным с камер, двигалась её «Хонда». Он знал, что она едет в сторону Хайленда. Знал, что рано или поздно она вынуждена будет остановиться — заправиться, отдохнуть, просто перевести дух. И тогда...

Он не знал, что тогда. Знал только одно: он должен её найти. Должен увидеть своими глазами, что с ней всё в порядке. Должен... должен сделать что-то, чему сам не мог дать названия.

Скорость зашкаливала, стрелка спидометра давно перевалила за двести, и ночной пейзаж за окном превратился в сплошное размытое пятно. Но Малкольм не обращал внимания. Он думал о ней. О её глазах — тёмно-синих, как сапфиры, которые смотрели на него с такой благодарностью, с таким доверием, с такой... нежностью, что у него внутри всё переворачивалось.

— С каких пор ты, девятнадцатилетняя мелюзга, вздумала меня защищать? — прорычал он в пустоту салона, и голос его звучал так, будто он разговаривал с ней, сидящей рядом. — Как будто мне, демону, прожившему тысячелетия, может кто-то навредить! А вот тебе — может! Чертовски может! И ты решила, что лучше сбежать, чем попросить помощи?! Что за идиотская логика?!

Он ударил кулаком по рулю, и машина на секунду вильнула, но он быстро выровнял её.

— Я не нуждаюсь в защите, — продолжал он, и голос его срывался на крик, который в замкнутом пространстве салона звучал особенно оглушительно. — Никогда не нуждался! А ты... ты... ну что ты делаешь, а?! Зачем?!

Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине, нарушаемой только рёвом двигателя, было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, которую он не испытывал никогда.

— Я всех поднял, — прошептал он, и в этом шёпоте была такая гордость, такая сила, такая власть. — Весь город. Все службы. Камеры, посты, пограничников, частных детективов — всех! Ты даже не представляешь, сколько людей сейчас ищут тебя по моему приказу. А ты обещала поднимать трубку! Обещала!

Он снова ударил по рулю, на этот раз сильнее.

— Я тебя найду, — прорычал он. — И когда найду...

Он не договорил. Потому что не знал, что сделает, когда найдёт. Убьёт? Спасёт? Запрет в пентхаусе до конца жизни? Или просто... просто обнимет и никогда не отпустит?

Ответа не было. Только дорога. Только ночь. Только эта бешеная скорость, которая, казалось, могла заглушить хоть немного эту чудовищную, всепоглощающую боль.

Часть семьдесят третья: Манёвр

Он увидел её фары за несколько километров — две светящиеся точки, приближающиеся навстречу по той же трассе. Сердце, если у демонов есть сердце, пропустило удар, а потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

— Вот ты и попалась, мелюзга, — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на торжество, смешанное с яростью и облегчением.

Он резко вывернул руль, и его BMW, взвизгнув шинами, вылетел на встречную полосу. Прямо перед ней. Прямо по курсу её «Хонды». Фары ослепили, и он видел, как её машина дёрнулась, заскользила, затормозила так резко, что, казалось, ещё немного — и она перевернётся.

Морана вдавила педаль тормоза в пол, и «Хонда» замерла в нескольких метрах от его машины, блокирующей дорогу. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться наружу, убежать от этого кошмара. Что за идиот выезжает на встречку? Что за...

Она увидела, кто сидит за рулём чёрного BMW.

— Малкольм? — выдохнула она одними губами, и имя это прозвучало как молитва, как проклятие, как вопрос, на который не было ответа.

Он вышел из машины, и она увидела его — в свете фар его фигура казалась огромной, почти нереальной. На нём были те же джинсы и тёмная куртка, в которых он был на выставке, но сейчас они выглядели иначе — мятые, небрежные, словно он не снимал их несколько дней. Волосы растрёпаны, на лице — та самая, страшная гримаса, которую она видела у него только раз, когда он вытаскивал её из полиции. Но сейчас в ней было больше ярости. Больше боли. Больше того самого, невыносимого отчаяния, от которого у неё самой сердце разрывалось на части.

Он подошёл к её машине, и прежде чем она успела что-то сказать, он распахнул дверцу, схватил её за плечи и вытащил наружу. Она не сопротивлялась. Не могла. Только смотрела на него, и по её щекам снова текли слёзы — тихие, беззвучные, невыносимые.

— Ты что творишь?! — заорал он, и голос его звучал так, что, казалось, лес вокруг содрогнулся. — Ты совсем с ума сошла?! Куда ты собралась?! Зачем?!

— Я... — начала она, но он не дал ей договорить.

— Молчи! — рявкнул он, и его руки, сжимавшие её плечи, дрожали — крупной, неконтролируемой дрожью, которая передавалась ей, заставляя её собственное тело вибрировать в унисон. — Молчи, дура! Ты хоть понимаешь, что наделала?! Ты хоть понимаешь, сколько людей я поднял на уши из-за тебя?! Весь город! Все службы! Камеры, посты, пограничники — все ищут тебя! А ты... ты просто взяла и сбежала!

Она смотрела на него, и в её глазах было столько боли, столько непонимания, столько той самой, детской растерянности, что у него внутри всё переворачивалось.

— Я не могла иначе, — прошептала она, и голос её прозвучал так тихо, так надтреснуто, так отчаянно, что он на секунду забыл, как дышать. — Я слышала, что говорила Лира. Я — падшая. Я — угроза. Если ангелы узнают обо мне, они убьют меня. И вы... вы все пострадаете из-за меня. Я не могла этого допустить.

— Не могла?! — переспросил он, и в его голосе зазвенела такая ярость, что она отшатнулась. — Ты решила, что лучше сбежать, чем попросить помощи?! Ты решила, что сможешь защитить меня, демона, прожившего тысячелетия, от какой-то там угрозы?!

— Я не защищала тебя, — ответила она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала твёрдость. — Я защищала всех. Лейлу, Клэр, Аша... и тебя. Да, тебя. Потому что ты... ты мне небезразличен.

Он замер. Его руки, сжимавшие её плечи, на секунду ослабли, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия.

— Небезразлична? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на недоверие. — Ты... ты понимаешь, что говоришь? Я — демон. Я — бабник, развратник, циник, каких свет не видывал. Я не создан для... для этого. И ты... ты...

Он замолчал, потому что слова застряли где-то в горле, разбились о ком, что стоял там, превратились в бессвязный, жалобный шёпот.

— Ты не можешь меня спасти, — сказал он наконец. — Не надо. И не пытайся.

— Я не пытаюсь спасти, — ответила она. — Я просто... я просто хочу, чтобы ты был в безопасности.

Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом, не говоря ни слова, притянул к себе и обнял. Грубо, сильно, так, что, казалось, кости хрустнут. Его руки, сжимавшие её, дрожали, и она чувствовала эту дрожь каждой клеткой своего тела.

— Никогда так не делай, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, что у неё сердце разрывалось на части. — Слышишь? Никогда. Даже если я буду умирать, даже если весь мир рухнет, — ты не должна лезть на рожон. Не должна рисковать собой. Поняла?

— Не поняла, — ответила она, и в её голосе прозвучало упрямство. — Это нечестно. Ты готов рисковать собой ради меня, а я не могу?

— Нечестно? — переспросил он, и в его голосе зазвенела горечь. — В этой жизни вообще ничего нет честного. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше.

Он отстранился, посмотрел на неё. Её лицо, освещённое светом фар, было залито слезами, но в глазах горел тот самый огонь, который он видел в ней всегда, с самого первого дня их знакомства. Огонь, который говорил: я не сдамся.

— Я не смогу, — сказала она просто. — Если с тобой что-то случится, я не смогу просто сидеть и смотреть.

Он замер. А потом, не выдержав, запрокинул голову и завыл — не человеческим воем, а тем особенным, демоническим криком, в котором смешались ярость, боль, отчаяние и что-то ещё, чему он не мог дать названия. Звук разнёсся над пустынной трассой, над лесом, над горами, и, казалось, сама ночь содрогнулась, услышав его.

А потом он прижался губами к её макушке.

Это был не поцелуй в привычном понимании — просто прикосновение, просто жест, просто эта отчаянная попытка удержать её, не дать исчезнуть, не дать провалиться в ту пустоту, из которой он только что её вытащил.

— Глупая, — прошептал он, и его губы касались её волос. — Боже, какая же ты глупая. За что? За что ты мне? Я же обещал себе. Я же клялся, что не подпущу никого близко. Что не буду... не буду чувствовать. А ты... ты...

Он замолчал, и его руки, обнимавшие её, сжались сильнее. Костяшки его пальцев были разбиты — он даже не заметил, когда, в какой момент разбил их о стены, о руль, о всё, что попадалось под руку в этой бешеной гонке. Кровь, уже запёкшаяся, тёмными пятнами покрывала его руки, и она чувствовала это прикосновение, эту боль, которую он даже не замечал.

— Я всех поднял, — прошептал он, и в этом шёпоте была такая гордость, такая власть, такая сила. — Все службы, камеры, посты. Весь город ищет тебя. Ты обещала поднимать трубку. Обещала.

— Я знаю, — ответила она. — Прости.

— Не извиняйся, — перебил он. — Просто... просто будь рядом. Хорошо?

Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, и чувствовала, как его сердце колотится где-то там, под рёбрами, в такт её собственному.

А потом он отстранился, посмотрел на неё, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела в нём всегда, но теперь в нём было что-то новое. Что-то, чему она не могла дать названия.

— Я не тот, кто тебе нужен, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая горечь, такая боль, такое отчаяние. — Я сломаю тебя. Уничтожу. Сотру. Испорчу. Ты даже не представляешь, на что я способен.

— Представляю, — ответила она. — И мне всё равно.

Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом, не выдержав, притянул к себе и поцеловал.

Это был не нежный, романтичный поцелуй из фильмов. Это было нечто иное — дикое, яростное, почти отчаянное. В этом поцелуе была вся его боль, вся его злоба, вся его неспособность справиться с тем, что она с ним сделала. И в то же время — такая нежность, такая благодарность, такое облегчение, что она здесь, что она жива, что она с ним.

Для Мораны это был первый поцелуй. Настоящий, осознанный, взрослый. И эмоции, которые захлестнули её, были такими яркими, такими чистыми, такими невероятными, что она на секунду забыла, где находится, кто она, что происходит.

А для Малкольма... для Малкольма это было откровение. Он чувствовал её эмоции каждой клеткой своего древнего, израненного существа — этот страх, эту надежду, эту любовь, такую чистую, такую настоящую, такой невероятный коктейль, который в сто раз сильнее, в тысячу раз ярче, чем всё, что он когда-либо испытывал от поцелуев других женщин. Она была невинна, не испорчена, не тронута — и это делало её эмоции такими насыщенными, такими мощными, что у него самого голова шла кругом.

Он оторвался от неё, тяжело дыша, и посмотрел в глаза. В них не было страха. Только удивление, только благодарность, только та самая, невыразимая нежность, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Что ты со мной делаешь, Морана? — прошептал он одними губами. — И почему я не могу это остановить?

Она не ответила. Только улыбнулась — той самой, редкой улыбкой, от которой у него сердце замирало.

— Наверное, потому что не нужно, — сказала она просто.

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом покачал головой, усмехнулся той самой, кривой усмешкой, которая была его визитной карточкой, и сказал:

— Ладно, мелюзга. Поехали домой. Нам есть о чём поговорить.

Она кивнула, и они сели в машину — он за руль своего BMW, она рядом, на пассажирское сиденье.

Машина тронулась с места, унося их обратно в город, в ту самую жизнь, от которой она пыталась убежать.

Но теперь убегать было некуда. И не от кого.