Глава: Порог, который не переступить

Часть девяносто седьмая: Тишина перед бурей

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и листала книгу, которую нашла на одной из нижних полок в библиотеке Малкольма — старый фолиант с репродукциями картин эпохи Возрождения, тот самый, который когда-то вдохновил её на создание её собственных работ. Страницы шуршали под её пальцами, и этот звук, такой мирный, такой обычный, создавал иллюзию нормальности, той самой, хрупкой, почти нереальной нормальности, которая сейчас, после всего, что случилось, казалась драгоценным подарком судьбы.

На ней был один из его халатов — огромный, тёмно-синий, бархатистый, который делал её похожей на ребёнка, забравшегося в родительский гардероб. Светлые волосы, ещё влажные после душа, мягкими волнами падали на плечи, обрамляя лицо, которое даже в этом расслабленном состоянии сохраняло ту особую, внутреннюю красоту, которая была её визитной карточкой. Глаза — сапфировые, глубокие, с тем особенным, мерцающим блеском, который появлялся, когда она была погружена в размышления, — скользили по строкам, впитывая информацию, но мысли её были далеко.

Малкольм замер в дверях, глядя на неё. В этом зрелище было что-то такое, от чего у него внутри всё переворачивалось. Она была так естественна, так органична в этом пространстве, будто всегда здесь жила, будто эти книги, эта мебель, этот воздух были созданы специально для неё. Ему хотелось подойти, обнять, уткнуться лицом в её волосы и просто стоять так вечность, забыв обо всех угрозах, обо всех войнах, обо всём, что происходило за стенами этого пентхауса.

Он сделал шаг вперёд, уже открывая рот, чтобы что-то сказать, чтобы нарушить эту хрупкую, прекрасную тишину, но в этот момент резкий, пронзительный звук дверного звонка разорвал воздух, как выстрел, как удар хлыста, как тот самый сигнал тревоги, который возвещает о начале чего-то неизбежного.

Морана вздрогнула, подняла голову, и её глаза — синие, как васильки в поле, как лазурит в старой шкатулке, — встретились с его взглядом. В них мелькнул вопрос, тревога, но не страх. Она ещё не знала, что происходит, не чувствовала того, что чувствовал он.

А он чувствовал. Каждой клеткой своего древнего, израненного существа. За дверью стоял ангел.

Малкольм поднёс палец к губам — жест, не терпящий возражений, — и в два шага оказался рядом с ней. Он наклонился, схватил её лицо в ладони и впился в её губы поцелуем — не нежным, не романтичным, а отчаянным, требовательным, почти грубым. В этом поцелуе было всё: и страх за неё, и решимость защитить, и та самая, невыносимая нежность, которую он не мог выразить словами. Его язык скользнул в её рот, и на секунду — всего на секунду — он позволил себе забыться, раствориться в ней, вдохнуть её запах, почувствовать её тепло.

Но время поджимало.

Он оторвался от неё, прижался лбом к её лбу и зашептал — быстро, отрывисто, каждое слово падало, как приговор, как инструкция, как единственное, что могло её спасти:

— В спальню. Сейчас же. Жди там. И не выходи, что бы ни случилось. Поняла?

Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы спросить, что происходит, но он снова прижался к её губам — коротко, но достаточно, чтобы заткнуть все вопросы.

— В тумбочке, — продолжил он, когда оторвался, — пистолет. Возьми его. Он заряжен. Тебе нужно только нажать на курок, если... если это буду не я. Я уверен, что до этого не дойдёт, но просто держи его в руке. Для спокойствия.

Её глаза расширились. В них появился страх — настоящий, живой, человеческий страх, который она так долго прятала за своей невозмутимостью. Она хотела что-то сказать, возразить, остаться, но он снова прижал палец к её губам.

— Прошу тебя, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько мольбы, столько отчаяния, столько той самой, невыразимой любви, что она, не выдержав, кивнула.

— Скажи, что всё будет хорошо, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала та особенная, детская интонация, которая бывает у людей, когда им очень страшно, когда они нуждаются в обещании, даже зная, что оно может быть ложным.

Он посмотрел ей в глаза — в эти бездонные, сапфировые озёра, в которых сейчас плескалась такая буря, что он тонул, захлёбывался, терял себя.

— Клянусь, — ответил он просто.

И это слово, такое короткое, такое простое, было сильнее любых клятв, любых обещаний, любых признаний.

Она исчезла в спальне, бесшумно закрыв за собой дверь. А он выдохнул, развернулся и направился к входу, чувствуя, как внутри него закипает та самая, древняя, чудовищная ярость, которая не раз уничтожала целые цивилизации.

Часть девяносто восьмая: На пороге

Дверь распахнулась резко, с той особенной, угрожающей грацией, которая была его визитной карточкой. На пороге стоял ангел. Не тот, кого он ожидал увидеть — не Михаил, не Рафаэль, кто-то помладше, повыше рангом, с идеальными чертами лица и глазами, в которых горел тот самый, золотистый свет, который выдавал его природу.

— Малкольм, — начал ангел, и в его голосе прозвучали те особенные, менторские нотки, которые так бесили демонов, — я пришёл поговорить о девушке. О падшей. Её нужно...

Он не договорил. Потому что Малкольм не стал слушать. Его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на горле ангела, и с силой, от которой обычный человек разлетелся бы на куски, он прижал его к стене коридора, не впуская внутрь, даже не давая переступить порог.

Ангел захрипел, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. И в этот момент Малкольм позволил своей истинной сущности вырваться наружу.

Глаза его вспыхнули — не тем янтарным огнём, который она иногда видела, а настоящим адским пламенем, багровым, пульсирующим, заставляющим воздух вокруг вибрировать. Кожа его, казалось, светилась изнутри, а тени вокруг сгущались, шевелились, как живые, как часть его существа, готовая поглотить всё на своём пути. Голос его, когда он заговорил, звучал уже не по-человечески — низко, вибрирующе, с той особенной, демонической мощью, от которой у обычных существ кровь стынет в жилах.

— Ты явился ко мне, — прошипел он, и каждое слово его падало, как камень, как приговор, как та самая правда, от которой невозможно убежать. — На прямую. В мой дом. Ты посмел переступить порог, даже не спросив разрешения. И теперь ты будешь говорить мне, что нужно делать с той, кто находится под моей защитой?

Ангел хрипел, пытаясь что-то сказать, но пальцы Малкольма сжимались всё сильнее, перекрывая доступ воздуха.

— Слушай меня внимательно, — продолжил Малкольм, и в его голосе зазвенела такая сталь, такая мощь, такая абсолютная, непоколебимая решимость, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я могу. Ты помнишь те времена, когда моё имя произносили шёпотом, потому что боялись привлечь внимание. И если кто-то из ваших, из этих... небожителей... посмеет приблизиться к ней ещё раз, я убью. Не просто убью — уничтожу. Сотру с лица земли. Развею по ветру. Сделаю так, что от вас не останется даже воспоминаний.

Он слегка ослабил хватку, давая ангелу возможность говорить, но не отпуская.

— Это будет война, — прохрипел ангел, и в его глазах, несмотря на страх, горела та самая, фанатичная уверенность, которая была свойственна его роду. — Ты понимаешь, что это значит? Война между нами. Тысячи погибнут.

— Мне похуй, — ответил Малкольм, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Слышишь? Мне абсолютно, кристально, до глубины души плевать. Я сожгу каждого из вас. Уничтожу каждое ваше сборище. Разрушу каждый ваш храм. И всё это — за один её волос. За одну её слезу. За один миг её страха.

Ангел смотрел на него, и в его глазах, в этих золотистых, светящихся глазах, впервые за всё время появилось что-то, похожее на настоящий, неподдельный ужас.

— Ты безумен, — прошептал он.

— Возможно, — усмехнулся Малкольм, и в этой усмешке было столько тьмы, столько древней, чудовищной силы, что ангел невольно сжался. — Но это не меняет того факта, что я сказал. Передай своим: если кто-то ещё появится на моём пороге с такими требованиями, я не буду разговаривать. Я буду действовать. И вы все знаете, что я не повторяю дважды.

Он разжал пальцы. Ангел рухнул на пол, хватая ртом воздух, и несколько секунд просто лежал, не в силах пошевелиться.

— А теперь убирайся, — прорычал Малкольм. — Пока я не передумал и не решил, что твоя смерть будет хорошим началом.

Ангел поднялся, пошатываясь, и, не говоря ни слова, исчез, растворившись в воздухе, как утренний туман под лучами солнца.

Малкольм стоял на пороге, тяжело дыша, и чувствовал, как ярость постепенно утихает, сменяясь тем самым, ледяным спокойствием, которое приходило после битвы.

— Морана, — позвал он тихо. — Всё хорошо. Выходи.

Дверь спальни приоткрылась, и она появилась на пороге — бледная, с пистолетом в руке, который дрожал так же сильно, как и она сама.

— Всё хорошо? — переспросила она, и в её голосе прозвучало столько страха, столько облегчения, столько той самой, невыразимой благодарности, что у него сердце разрывалось на части.

— Всё хорошо, — ответил он, подходя к ней и забирая пистолет. — Я же обещал.

Она прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её тело дрожит — мелкой, неконтролируемой дрожью, которую она не могла остановить.

— Никто тебя не тронет, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — Никогда. Я обещаю.

Она кивнула, не в силах говорить.