Глава: Утро без вины

Часть тридцать вторая: Пробуждение

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы тонкими золотистыми лучами, рисовавшими на стенах причудливые узоры, которые медленно перемещались по комнате, следуя за неумолимым движением светила по небосводу. Где-то за окном щебетали птицы, где-то лаяла собака, где-то начинался новый день — обычный, ничем не примечательный, такой, какие бывают тысячами, миллионами, но для Моранны он был особенным.

Она открыла глаза и несколько долгих, бесконечных секунд просто лежала неподвижно, глядя в потолок, пытаясь понять, где находится и почему её тело чувствует себя так, будто по нему проехали катком, а потом забыли собрать обратно в правильном порядке. Каждая мышца, каждая клетка, каждая косточка ныли, напоминая о вчерашнем марафоне ужаса — о беге, о падениях, о попытках выжить.

Но в голове... в голове было удивительно пусто.

Она не чувствовала страха. Не чувствовала вины. Не чувствовала того леденящего ужаса, который преследовал её всю ночь, не давая уснуть. Воспоминания о пожаре были — яркие, отчётливые, как кинокадры, но они не вызывали той острой, разрывающей боли, которая должна была быть. Они просто... были. Как факт. Как данность. Как что-то, что случилось, но не имеет к ней отношения.

— Странно, — прошептала она одними губами, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который долго молчал.

Она села на кровати, и комната слегка качнулась перед глазами — следствие обезвоживания, недосыпа и того факта, что она не ела нормально уже почти сутки. На ней была та самая длинная футболка, в которой она обычно спала, — чистая, мягкая, пахнущая кондиционером. Кто-то — видимо, Малкольм — заботливо оставил на стуле рядом с кроватью стакан воды и таблетку обезболивающего.

Она посмотрела на эту заботу, и внутри что-то дрогнуло. Тёплое, почти забытое чувство.

Малкольма в комнате не было. Вообще в квартире было тихо — ни шагов, ни покашливаний, ни привычного саркастического комментария. Он ушёл.

Морана откинулась на подушку, глядя в потолок. Мысли ворочались медленно, лениво, не причиняя боли.

«Лейла. Нужно узнать, что с Лейлой».

Эта мысль пришла неожиданно, но сразу стала главной. Всё остальное — страх, вина, ужас — отошли на второй план, как будто их и не было. Она не понимала, почему так, но и не пыталась анализировать. Просто приняла как факт.

Она встала, пошатываясь, и побрела в ванную. В зеркале отразилась девушка, которую она едва узнавала — бледная, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными, ещё влажными после вчерашнего душа волосами. Но в глазах... в глазах не было той пустоты, которая была вчера. Только усталость. Только решимость.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Она приняла душ — быстрый, почти символический, смывая остатки сна, остатки той ночи, остатки всего. Оделась в простые джинсы и свитер — свою обычную униформу. Волосы стянула в небрежный пучок, из которого тут же выбились непослушные пряди.

На кухне, куда она вышла, надеясь найти хоть что-то съедобное, её ждал сюрприз. На столе стояла тарелка, накрытая салфеткой. Под салфеткой обнаружились сэндвичи — аккуратные, явно не домашнего приготовления, из хорошего кафе. Рядом лежала записка.

«Мелюзга, не вздумай пропустить завтрак. Мне ещё за тобой убираться, а если ты с голодухи рухнешь, кто будет мыть мои полы? P.S. Если что — звони. P.P.S. Я серьёзно».

Морана улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, тепло. Она съела один сэндвич, запила водой, и почувствовала, как силы понемногу возвращаются.

— Спасибо, — прошептала она, обращаясь к пустоте, к этому городу, к этому странному демону, который вчера спас её.

Пора было идти.

Часть тридцать третья: Университет

Кампус гудел, как растревоженный улей. Студенты толпились у входа, разбивались на группы, что-то обсуждали, перешёптывались, и в воздухе висело то особое, напряжённое ожидание, которое бывает после больших трагедий, когда все хотят знать, но никто не знает, как спросить.

Морана вошла в здание, и сразу же почувствовала на себе взгляды. Не осуждающие, не подозрительные — просто любопытные. Кто-то кивнул ей, кто-то отвернулся, кто-то, наоборот, подошёл ближе.

— Морана! — окликнул её знакомый голос. Это была девушка с её курса, имени которой она не могла вспомнить — какая-то блондинка, вечно болтающая по телефону. — Ты слышала? Про пожар?

— Слышала, — ответила Морана ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Там же наши были! — продолжала блондинка, и в её глазах горело то особенное, нездоровое любопытство, которое бывает у людей, когда они говорят о чужих трагедиях. — Лейла, Кай, Сара... Говорят, есть жертвы. Ты не знаешь, кто?

— Не знаю, — ответила Морана, и это было почти правдой. Она не знала, кто именно погиб. Только видела, как падала Лейла, как горело всё вокруг.

— Ужас, да? — блондинка понизила голос. — Полиция была, опрашивали всех. Говорят, кто-то поджёг. Специально.

Морана вздрогнула. Эта мысль не приходила ей в голову. Поджог? Кто? Зачем?

— Не знаю, — повторила она. — Мне нужно идти.

Она прошла вглубь здания, туда, где обычно собирались студенты их направления. Там было многолюдно — человек двадцать, все взволнованные, громко обсуждающие произошедшее.

— ...а Кай в реанимации, говорят, ожоги сильные...

— ...Сара вроде выбралась, но её тоже в больницу увезли...

— ...а Лейлу вообще чудом спасли, пожарные вытащили...

Морана замерла. Сердце пропустило удар.

Лейла. Жива.

— Лейла? — переспросила она, подходя к группе. — Лейла жива?

Все обернулись. Кто-то кивнул, кто-то покачал головой.

— Жива, — подтвердил парень, которого она знала по имени — Марк, кажется. — Но в тяжёлом состоянии. В реанимации. Говорят, наглоталась дыма, плюс ожоги. Но врачи обещают, что выкарабкается.

Морана почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Но это были другие слёзы — не те, что отчаяния, а те, что облегчения. Лейла жива. Её подруга, её единственный настоящий друг, жива.

— А ты? — спросил Марк, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на подозрение. — Ты где была? Тебя же там не было?

Морана замерла. Она не знала, что ответить. Сказать правду — значит признаться, что была там, что видела всё, что пыталась спасти Лейлу и не смогла. Но тогда начнутся вопросы, расспросы, полиция снова...

— Я... я ушла пораньше, — ответила она, и это было почти правдой. Она ушла пораньше — через окно, спасая свою жизнь. — У меня голова разболелась. Я не знала, что случилось, пока не увидела новости.

— Повезло тебе, — сказал кто-то, и в этом слове не было зависти — только облегчение, что хоть кто-то из своих не пострадал.

— Повезло, — эхом отозвалась Морана.

Она отошла в сторону, прислонилась к стене и попыталась дышать. Лейла жива. Это главное. Остальное — потом.

Студенты продолжали обсуждать, перебирать версии, строить догадки. Кто-то плакал, кто-то звонил родителям, кто-то просто молчал, глядя в одну точки. Морана слушала их, и постепенно картина начинала складываться.

Пятеро погибших. Семеро в больнице, трое из них — в реанимации. Лейла — среди них. Причина пожара пока не установлена, но версия поджога рассматривается всерьёз.

— Кому это могло понадобиться? — спрашивал кто-то. — Кто мог желать нам зла?

Морана не знала ответа. Но где-то в глубине сознания, там, где ещё теплился вчерашний ужас, мелькнула мысль: записка. Мёртвый котёнок на пороге. Угрозы. Может быть, это не случайность?

Она отогнала эту мысль. Не сейчас. Сейчас нужно было думать о Лейле.

Она достала телефон, набрала номер больницы, куда, по словам студентов, отвезли пострадавших. Долгие гудки, автоматический ответ, перевод на справочную.

— Информацию о состоянии пациентов мы даём только родственникам, — ответил холодный женский голос.

— Я её подруга, — сказала Морана. — Самая близкая. У неё больше никого нет.

— Извините, правила.

Трубку положили.

Морана смотрела на телефон, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния. Но тут же другая мысль пришла на смену: Малкольм. У него есть связи. Он может помочь.

Она уже собралась набрать его номер, но остановилась. Он и так сделал для неё слишком много. Она не имела права просить ещё.

— Сама, — прошептала она. — Сама разберусь.

Она вышла из здания, села в свою старенькую «Хонду» и поехала в больницу. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы знать.

Лейла была жива. И это было главным.