Глава: Два дня до тьмы

Часть пятьдесят седьмая: Последние приготовления

Галерея на Грасмаркете преобразилась до неузнаваемости. То, что ещё неделю назад было просто пустым помещением с высокими потолками и обшарпанными стенами, теперь напоминало портал в иной мир — мрачный, величественный, пропитанный той особенной, мистической атмосферой, которая заставляет сердце биться быстрее, а дыхание — замирать в предвкушении чего-то неведомого.

Чёрный бархат драпировок ниспадал с потолка тяжёлыми складками, создавая иллюзию, что ты находишься не в выставочном зале, а в готическом соборе, где время остановилось много веков назад. Фиолетовая подсветка, искусно расположенная по углам, отбрасывала на стены причудливые тени, которые двигались, шевелились, жили своей жизнью, стоило только чуть-чуть прищуриться. Свечи — настоящие, восковые, расставленные на специальных подставках — мерцали тёплым, живым огнём, создавая тот самый контраст между тьмой и светом, который был главной темой этой выставки.

В центре зала, на самом почётном месте, уже стояла она — та самая картина, которую Морана писала несколько недель, вкладывая в неё всю свою душу, всю свою боль, всё своё странное, необъяснимое влечение к образам, которые теперь, после встречи с Лирой, обрели совершенно иной смысл.

Огромный холст, полтора на полтора метра, занимал почти всю стену. Грозовое небо, написанное такими густыми, тяжёлыми мазками, что, казалось, вот-вот разразится настоящей бурей, нависало над фигурой в центре. Крылья — уродливые и прекрасные одновременно, с обломанными перьями и следами копоти, но такие живые, такие настоящие, что невозможно было оторвать взгляд. А внизу — руки. Множество рук, тянущихся к этому падшему ангелу, к этому существу, которое, несмотря на всё своё уродство, было для них единственным светом в этой тьме.

— Это невероятно, — прошептала Лейла, стоя рядом и глядя на картину. — Ты правда сама это написала?

— А кто же ещё? — усмехнулась Морана, поправляя одну из драпировок. — Призраки?

— Ну, после всего, что случилось, я уже ни в чём не уверена, — фыркнула Лейла, но в её голосе не было страха — только та особенная, тёплая ирония, которая была её защитой от всего на свете. — Ладно, с этим всё готово. А где вторая? Та, что ты за ночь нарисовала?

Морана замялась. Она надеялась, что Лейла не спросит. Но подруга смотрела на неё с таким любопытством, что скрывать было бесполезно.

— Вон там, — кивнула Морана в сторону боковой стены, где на небольшом мольберте стояла картина поменьше.

Лейла подошла и замерла.

На холсте был изображён человек. Мужчина. Он стоял в полумраке, освещённый лишь дрожащим светом церковных свечей, которые горели где-то внизу, у его ног. Но самое поразительное было не в этом. Из теней, которые отбрасывали свечи, складывались крылья. Огромные, почти нереальные, они обнимали фигуру, делая её частью этой тьмы, этого света, этого странного, мистического пространства между мирами.

Лицо мужчины было властным, уверенным, с той особенной, хищной усмешкой, которая могла принадлежать только одному человеку. Руки скрещены на груди — та самая поза, в которой Малкольм любил стоять, наблюдая за происходящим с высоты своего циничного превосходства.

Лейла смотрела на портрет, и её лицо менялось. Сначала удивление, потом понимание, а потом — тревога.

— Морана, — выдохнула она, поворачиваясь к подруге. — Только не говори, что это то, о чём я думаю.

— Не знаю, о чём ты думаешь, — ответила Морана, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто нарисовала то, что пришло в голову.

— В голову? — переспросила Лейла, и в её голосе зазвенело что-то, похожее на панику. — Мора, это же Малкольм! Тот самый бабник, про которого я тебе рассказывала! Хозяин пентхауса, где ты убираешься!

— Я знаю, кто это, — спокойно ответила Морана.

— И ты нарисовала его... с крыльями? — Лейла не могла поверить своим глазам. — С крыльями, Мора! Как у ангела! Или демона! Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что мне захотелось его нарисовать, — пожала плечами Морана. — Что здесь такого?

— Здесь такое, — Лейла подошла ближе и понизила голос до шёпота, — что ты, кажется, втрескалась в этого... в этого развратника по самые уши! Иначе зачем рисовать его портрет?

Морана молчала. Возразить было нечего.

— Посмотри на меня, — потребовала Лейла, разворачивая подругу к себе. — Ты понимаешь, что это? Он же бабник, Мора! У него женщины меняются как перчатки! Я была на его тусовках, я видела, что там творится! Алкоголь, разврат, все эти девки, которые вешаются на него... Ты хочешь стать одной из них?

— Я не собираюсь становиться одной из них, — ответила Морана, и в её голосе впервые прозвучала та особенная, стальная нотка, которая появлялась, когда она принимала решение. — Я просто... нарисовала то, что увидела.

— Увидела? — переспросила Лейла. — Где ты могла такое увидеть?

Морана отвела взгляд. Она не могла рассказать правду. Не могла рассказать о Лире, о крыльях, о той ночи на кладбище. Это было слишком. Слишком безумно. Слишком нереально.

— Просто показалось, — сказала она тихо. — Неважно.

Лейла смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула.

— Слушай, — сказала она, беря подругу за руку. — Я понимаю. Он красивый. Очень. И обаятельный, чёрт бы его побрал. У него этот... магнетизм, что ли. Когда он входит в комнату, все женщины замирают. Я это видела. Но, Мора, он опасен. Не в смысле, что убьёт или покалечит. Он разобьёт тебе сердце. Даже не заметив. Потому что для него такие, как мы, — просто... просто развлечение.

— Я знаю, — кивнула Морана, и в её глазах не было боли — только та самая, знакомая пустота. — Я всё знаю, Лейла. Знаю, что он бабник, развратник, что у него женщины каждый день новые. Знаю, что я для него — просто уборщица, просто «мелюзга», как он меня называет. Знаю, что мы из разных миров. Абсолютно разных.

— И что? — спросила Лейла. — Что ты чувствуешь?

Морана помолчала, собираясь с мыслями.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Может, это просто симпатия. Может, благодарность за то, что он спас меня. Может, просто захотелось нарисовать что-то красивое. Не важно. Это пройдёт.

— Ты по уши втрескалась, — констатировала Лейла, и в её голосе не было осуждения, только тревога. — Просто будь осторожна, ладно? Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Буду, — пообещала Морана. — Обещаю.

Они замолчали, глядя на портрет. Малкольм смотрел на них с холста своей властной, самоуверенной улыбкой, и в этом взгляде было столько всего, что Лейла, не выдержав, отвернулась.

— Ладно, — сказала она, стараясь вернуть привычный тон. — Пошли за масками. А то до вечера не управимся.

Они вышли из галереи и направились в старый город, где в маленьких лавочках можно было найти всё что угодно — от винтажных украшений до карнавальных костюмов, которые не стыдно надеть даже на самую изысканную вечеринку.

Часть пятьдесят восьмая: Выбор наряда

Магазин, куда их привёл случай (или, может быть, судьба), оказался именно таким, каким и должен быть — тёмным, пыльным, заваленным самыми невероятными вещами, от старинных платьев до масок венецианских карнавалов. За прилавком дремал пожилой мужчина в берете, который, кажется, не обращал на посетителей никакого внимания, полностью погружённый в свои мысли.

— О, смотри, — Лейла схватила с вешалки длинное чёрное платье с кружевными рукавами. — Тебе пойдёт.

— Мне? — усмехнулась Морана. — Ты же знаешь, я не люблю привлекать внимание.

— А кто говорит о внимании? — парировала Лейла. — Это же маскарад. Ты можешь быть кем угодно. Хоть королевой тьмы, хоть падшим ангелом.

При этих словах Морана вздрогнула, но виду не подала.

Она выбрала для себя тёмно-бордовое платье в пол, с высоким воротником и длинными рукавами — чтобы скрыть шрамы, но при этом выглядеть элегантно. К нему — маску, закрывающую верхнюю половину лица, с тонкой росписью в виде золотых узоров, напоминающих языки пламени.

Лейла, напротив, взяла ярко-красное, почти вызывающее платье и маску с перьями.

— Буду роковой женщиной, — объявила она, крутясь перед зеркалом. — Хоть раз в жизни.

— Ты и так роковая, — улыбнулась Морана. — Просто скрываешь это.

Они рассмеялись, и этот смех, такой лёгкий, такой искренний, разогнал тучи, что сгущались над ними последние дни.

Выходя из магазина, Морана заметила в витрине ещё одну маску — чёрную, с серебряными прожилками, напоминающими те самые крылья, что она рисовала. Она замерла на секунду, но потом отвернулась.

Не сейчас.

Потом.

Часть пятьдесят девятая: Прогулка

Они бродили по городу до самого вечера, заходя в кафе, болтая о всякой ерунде, смеясь и просто наслаждаясь жизнью. Лейла рассказывала о последних новостях из больницы — Кай шёл на поправку, Сару уже выписали, и все потихоньку возвращались к нормальной жизни.

— Знаешь, — сказала Лейла, когда они сидели в маленьком итальянском кафе, потягивая капучино, — я так рада, что мы это делаем. Выставку. Что есть ради чего жить.

— Я тоже, — кивнула Морана. — Иногда, чтобы пережить тьму, нужно создавать свет.

Лейла посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты странная, Мора. Но хорошая. Не меняйся.

— Не собираюсь, — улыбнулась Морана.

За окном темнело. Город зажигал огни. И где-то в этом городе трое демонов и один ангел смерти готовились к тому, что должно было случиться через два дня.

Часть шестидесятая: Сбор демонов

В это же время, в другой части города, в уютном баре, где подавали лучший виски во всём Эдинбурге, сидели трое. Аш, Клэр и Малкольм занимали свой обычный столик в углу, откуда открывался отличный вид на зал, но сами оставались в тени.

— Слушайте, — сказал Малкольм, отставляя бокал. — У меня к вам предложение. Через два дня открывается выставка. Та самая, где участвует моя... ну, Морана.

— Твоя? — поднял бровь Аш.

— Моя уборщица, — поправился Малкольм. — Мы с ней поспорили. Я должен угадать, какую работу она выставит. Если угадаю — куплю её за ту цену, которую сам назову. Если нет — заплачу вдвое.

— И ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой? — уточнила Клэр.

— А почему нет? — пожал плечами Малкольм. — Вечер, выставка, вино, интересные люди... Почему бы не развеяться?

Клэр переглянулась с Ашем. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Я хочу посмотреть, как ты проиграешь, — сказала Клэр, усмехаясь. — Впервые в жизни.

— С чего это я должен проиграть? — возмутился Малкольм. — Я её год знаю. Я знаю, что она рисует. Я...

— Ты ничего о ней не знаешь, — перебил Аш, и в его голосе прозвучала та особенная, спокойная уверенность, которая появлялась, когда он был прав. — Ты сам это говорил.

Малкольм замялся. Возразить было нечего.

— Ладно, — буркнул он. — Но я всё равно пойду. И вы со мной. Аш, ты как?

— Я с Клэр, — ответил Аш. — Куда она, туда и я.

— Сладкая парочка, — фыркнул Малкольм, но без злобы. — Ладно, договорились. Послезавтра, вечером, на Грасмаркете.

— А теперь, — Клэр подалась вперёд, — давай поговорим о главном. Ты держишь дистанцию с Мораной?

Малкольм поморщился.

— Опять ты за своё?

— Я серьёзно, — настаивала Клэр. — Ты сказал, что не приблизишься к ней. Что будет держаться на расстоянии. Это так?

— Да, — твёрдо ответил Малкольм. — И не уговаривайте. Я не вы. Я не буду нянькой.

— Дело не в няньке, — вмешался Аш. — Дело в том, что она... непорочна. Ты понимаешь, что это значит для демона?

Малкольм замер. Конечно, он понимал.

— Такие, как она, — продолжил Аш, — для нас как наркотик. Чистые, неиспорченные. Связь с ними... это не просто секс. Это... это срыв башни. Ты привяжешься. Намертво. Как я к Клэр. И это уже не отпустит.

— Знаю, — выдохнул Малкольм. — Потому и держусь подальше.

— Ты старше её, — добавила Клэр. — На вид — да, на вид ты около тридцати. Но по сути... тысячелетия, Малкольм. Тысячелетия разврата, цинизма, всех этих женщин... Она этого не выдержит.

— Она сильная, — тихо сказал Малкольм, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на сомнение.

— Сильная, — согласилась Клэр. — Но для такого не бывает сильных. Ты разобьёшь ей сердце. Даже не заметив.

Малкольм молчал долго, очень долго. Потом допил виски и поставил бокал на стол.

— Я знаю, — сказал он. — Потому и держусь. Потому и буду держаться. А теперь хватит об этом. Лучше скажите, что наденете на выставку.

Аш и Клэр переглянулись, но спорить не стали.

— Что-нибудь подходящее, — ответила Клэр. — Тема — «Грань между мирами». Будем в духе.

— Отлично, — кивнул Малкольм. — Тогда послезавтра.

Они разошлись, и каждый ушёл в свою ночь, в свои мысли, в свои страхи и надежды.

Где-то в этом городе, в маленькой квартире на окраине, Морана лежала без сна, глядя в потолок, и думала о том, что через два дня увидит его. Снова.

И это пугало её больше, чем любые демоны.