Тени прошлого

Часть первая: Утро в горах

Солнце поднялось над вершинами, заливая комнату золотистым светом, который пробивался сквозь плотные шторы и ложился на пол причудливыми узорами, медленно перемещавшимися по каменным плитам, следуя за неумолимым движением светила по небосводу. Где-то за окном щебетали горные птицы, где-то вдалеке журчал ручей, и эти звуки, такие мирные, такие далёкие от того кошмара, что остался позади, создавали иллюзию нормальной, спокойной жизни, в которой не было места ни ангелам, ни демонам, ни той чудовищной охоте, что развернулась за стенами этого каменного убежища.

Морана лежала на его груди, и её светлые волосы рассыпались по его плечу, касаясь кожи, вызывая ту особую, приятную дрожь, которую он не мог контролировать. Она не спала — просто лежала, слушая, как бьётся его сердце, и чувствуя, как его рука, лежащая на её талии, время от времени чуть заметно сжимается, притягивая ближе. В комнате было тепло и уютно — камин ещё догорал, отбрасывая багровые блики на стены, и этот свет, смешиваясь с утренним солнцем, создавал ту особенную, почти гипнотическую атмосферу, в которой время текло иначе, подчиняясь только их дыханию.

— О чём думаешь? — спросила она, и её голос, сонный, чуть хриплый, прозвучал особенно интимно.

— О том, что завтрак не приготовит себя сам, — ответил он с лёгкой усмешкой, но в этой усмешке не было привычного сарказма — только тепло и та особая, утренняя лень, которая бывает после ночи, полной страсти и открытий. — Ты как, голодна?

— Немного, — призналась она, приподнимаясь на локте и глядя на него сверху вниз. В её глазах — синих, как утреннее небо за окном — было столько жизни, столько тепла, столько той самой, невыразимой нежности, что у него внутри всё переворачивалось.

— Тогда вставай, — сказал он, шлёпнув её по заду. — Поможешь мне.

Она фыркнула, но послушалась. Накинула его рубашку — огромную, до колен, — и они спустились на кухню. Это была просторная комната с огромным каменным очагом, длинным деревянным столом и панорамным окном, выходящим на горы. Аш и Клэр уже сидели там, пили кофе и о чём-то тихо переговаривались. Увидев Морану, Клэр улыбнулась — той самой, тёплой, материнской улыбкой, которая была её визитной карточкой.

— Выспались? — спросила она, и в её голосе не было намёка — только искреннее, живое любопытство.

— Вполне, — ответил Малкольм, проходя к плите. — Что на завтрак?

— Всё, что найдёшь в холодильнике, — пожал плечами Аш, отставляя пустую чашку. — Мы тут не рассчитывали на большую компанию.

Морана села на стул рядом с Клэр, и её взгляд упал на карту, лежащую на столе. Старая, потрёпанная, с пометками, сделанными красным карандашом. На ней были отмечены какие-то точки, соединённые стрелками, и в углу стояла дата — вчерашняя.

— Что это? — спросила она, и в её голосе прозвучало любопытство, смешанное с лёгкой тревогой.

Клэр и Аш переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что Морана, не знавшая контекста, почувствовала себя немного не в своей тарелке.

— Просто план, — ответил Малкольм, даже не оборачиваясь. — Мы тут обсуждали, куда лучше перебраться. Здесь небезопасно.

— Небезопасно? — переспросила она, и в её голосе прозвучала тревога. — Почему? Я думала, горы — это...

— Горы — это далеко, — перебил Аш, и в его голосе прозвучали те особенные, успокаивающие нотки, которые он использовал, когда нужно было снять напряжение. — Но не настолько, чтобы быть полностью уверенными. Есть места... более укромные. Мы просто рассматриваем варианты.

Морана кивнула, но в её глазах — синих, задумчивых — мелькнуло что-то, похожее на понимание. Она не была глупой. Она чувствовала, что от неё что-то скрывают. Что эти разговоры о переезде, об «укромных местах» — не просто так. Что они связаны с ней. Но она не спрашивала. Пока не спрашивала.

— Я помогу, — сказала она, поднимаясь и направляясь к плите. — Что нужно делать?

Малкольм посмотрел на неё, и в его глазах — серых, с багровыми искрами — мелькнуло что-то, похожее на уважение. Она не лезла. Не требовала. Просто принимала. И это было дороже любых слов.

— Нарежь хлеб, — сказал он, протягивая ей нож. — И не поранься.

Она усмехнулась, взяла нож и принялась за дело. Аш и Клэр снова погрузились в разговор, но теперь тише, почти шёпотом. Морана слышала обрывки — «дорога», «безопасность», «время», — но не вникала. Она просто делала то, что от неё требовали, и ждала.

Часть вторая: День в тишине

Завтрак прошёл в той особенной, уютной атмосфере, которая бывает, когда все заняты своими мыслями, но при этом чувствуют присутствие друг друга. Аш и Клэр обсуждали какие-то детали, связанные с их работой — Морана не вникала, только ловила обрывки фраз, которые складывались в картину, недоступную её пониманию. Малкольм был непривычно молчалив — он то и дело бросал взгляды на карту, что-то прикидывал, иногда кивал сам себе, иногда хмурился.

После завтрака Клэр предложила прогуляться. Морана согласилась — ей нужно было размяться, проветрить голову, отвлечься от мыслей, которые роились в ней, как пчёлы в улье. Они вышли на широкую террасу, откуда открывался вид на бескрайние горные просторы, и Клэр, облокотившись на перила, заговорила.

— Ты знаешь, что он тебя не отпустит, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Знаю, — ответила Морана, глядя на горизонт, где облака цеплялись за вершины. — Но я не знаю, что делать с этим знанием.

— А ничего и не надо, — пожала плечами Клэр. — Просто будь рядом. Он... он не из тех, кто умеет просить. Но он нуждается в тебе больше, чем ты можешь себе представить.

Морана повернулась к ней, и в её глазах — синих, как горное озеро — было столько вопросов, что Клэр, встретив этот взгляд, чуть заметно покачала головой.

— Не сейчас, — сказала она. — Всему своё время.

Они вернулись в дом. Малкольм сидел за столом, изучая карту, и, когда Морана вошла, поднял голову. В его взгляде было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать.

— Иди сюда, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, требовательная нотка, которая не оставляла выбора.

Она подошла. Он взял её за руку, притянул к себе, усадил на колени и обнял, уткнувшись лицом в её волосы.

— Мы уедем отсюда, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из глубокого колодца. — Через пару дней. Найдём место, где нас никто не найдёт.

— Хорошо, — ответила она просто. — Я с тобой.

Он сжал её крепче, и в этом жесте было столько благодарности, столько облегчения, столько той самой, невыразимой нежности, что у неё сердце разрывалось на части.

— Знаю, — прошептал он. — Потому ты и здесь.

ОтсрочкаЧасть первая: Утро в горах

Солнце поднялось над Хайлендом уже довольно высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь плотные шторы, ложились на пол золотистыми полосами, которые медленно перемещались по комнате, заставляя пылинки танцевать в этом тёплом, почти осязаемом свете. Морана проснулась от того, что кто-то настойчиво, но осторожно перебирал пряди её волос, накручивая их на палец и отпуская, и этот ритм, такой успокаивающий, такой интимный, заставлял её не открывать глаза, просто лежать и слушать, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно.

Она не помнила, когда именно уснула. Помнила только его руки, его губы, его тело, которое двигалось в ней с такой властной, почти звериной грацией, что у неё до сих пор внутри всё трепетало от одного воспоминания. Он был требовательным. Он брал то, что хотел, не спрашивая, не сомневаясь, не колеблясь. И она отдавала — всё, без остатка, потому что не могла иначе.

— Значит, ты всё-таки проснулась, — раздался его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у него по утрам, когда он ещё не успел надеть маску привычного сарказма.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она, не открывая глаз.

— Твоё дыхание изменилось. И сердцебиение. Ты думаешь, я не чувствую?

Он действительно чувствовал. Каждый её вздох, каждый удар сердца, каждую эмоцию, которая проносилась в её сознании, — всё это было для него открытой книгой, которую он читал с той лёгкостью, с какой опытный охотник читает следы на снегу.

Морана открыла глаза и посмотрела на него. Он лежал на спине, и его профиль, освещённый утренним солнцем, казался высеченным из камня — точеные черты, волевой подбородок, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Только глаза — серые, с багровыми искрами, которые сейчас, при дневном свете, казались почти чёрными, — выдавали его нечеловеческую природу.

— Который час? — спросила она, потянувшись и чувствуя, как приятная боль во всём теле напоминает о том, что произошло ночью.

— Около десяти, — ответил он, наматывая её волосы на палец. — Аш и Клэр уже встали. Клэр, кажется, готовит завтрак. Я слышу, как она гремит посудой.

Его слух был таким же острым, как и всё остальное. Он слышал то, что она не могла различить даже на расстоянии вытянутой руки.

— Нам пора вставать? — спросила она, уже зная ответ.

— Нет, — он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как под щекой бьётся его сердце. — Пусть готовят. Мы присоединимся, когда будем готовы.

— А когда мы будем готовы? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, утренняя интонация, которая бывает у людей, когда они не хотят, чтобы день начинался.

— Ещё нет, — ответил он, и в его голосе не было привычной иронии. Только спокойная уверенность человека, который привык управлять временем, а не подчиняться ему.

Они лежали так ещё несколько минут, наслаждаясь тишиной, теплом, этой странной, почти забытой роскошью — просто быть рядом, не думая о том, что ждёт за стенами этого дома.

Часть вторая: Завтрак и обсуждения

Когда они наконец вышли в гостиную, Клэр уже накрывала стол. На ней был простой, но элегантный свитер кремового цвета, который подчёркивал её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, и делал её похожей на хозяйку уютного горного убежища, а не на Ангела Смерти, которая каждый день сообщает людям о гибели их близких.

— Доброе утро, — сказала она, улыбнувшись той самой, тёплой улыбкой, которая, казалось, могла растопить самый толстый лёд. — Вы как раз к горячему.

Аш сидел в кресле у камина, листая что-то на планшете. На нём была чёрная водолазка, которая обтягивала его мощные плечи, и тёмные джинсы. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было чуть более расслабленным, хотя в глазах — янтарных, с тем особенным, хищным отливом — всё ещё читалось напряжение.

— Доброе утро, — ответила Морана, садясь за стол.

Малкольм опустился на стул рядом с ней, взял чашку кофе, который Клэр только что налила, и сделал глоток, не спеша, смакуя, как человек, который ценит каждое мгновение этой передышки.

— Аш, — сказал он, не глядя на друга, — ты говорил, что есть новости.

Аш отложил планшет и посмотрел на них. Его взгляд на секунду задержался на Моране, оценивая её состояние, а потом вернулся к Малкольму.

— Да, — сказал он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись, когда речь заходила о серьёзных вещах. — Демоны поднялись все. Старые кланы, одиночки, даже те, кто обычно сидит тише воды ниже травы. Твоё имя всё ещё работает, Малкольм. То есть работает.

Малкольм усмехнулся — той самой, кривой усмешкой, за которой прятал всё.

— Старые долги, — сказал он, и в его голосе не было удовлетворения — только констатация факта. — Всегда приятно, когда о тебе помнят.

— Падшие тоже связались, — добавила Клэр, пододвигая к Моране тарелку с яичницей. — Их куратор — женщина по имени Эстер. Она хочет встретиться. Говорит, что у неё есть информация о планах ангелов.

Морана слушала этот разговор, и где-то внутри, в самой глубине, шевелилось смутное, тревожное чувство. Они говорили о вещах, которые, казалось, не имели к ней прямого отношения, но она чувствовала, что это не так. Что за этими словами скрывается что-то важное, что-то, что касается её.

— Когда? — спросил Малкольм, отставляя чашку.

— Через два дня, — ответил Аш. — В Эдинбурге. В нейтральном месте.

— Рискованно, — заметил Малкольм. — Ангелы могут узнать.

— Могут, — согласился Аш. — Но если мы хотим выиграть эту войну, нам нужна информация. И союзники.

Морана сделала глоток кофе, стараясь не показывать, что она чувствует. Ей казалось, что они говорят на языке, который она понимает лишь наполовину, и эта недосказанность, это ощущение, что от неё что-то скрывают, разъедало её изнутри.

— А что с нами? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы остаёмся здесь?

Клэр и Аш переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Пока да, — ответил Малкольм, и в его голосе зазвенела та самая, привычная уверенность, которая не оставляла сомнений. — Здесь безопасно. Горы, глушь, далеко от города. Ангелы сюда не сунутся.

— А потом? — спросила Морана, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на вызов.

— Потом посмотрим, — ответил Малкольм, и в этом ответе было столько всего, что она не стала спрашивать дальше.

Она знала, что они что-то скрывают. Знала, что это связано с ней. Но спрашивать было бесполезно — ответа она всё равно не получила бы.

Часть третья: Напряжение

После завтрака Аш и Клэр ушли на разведку — так они это называли, хотя Морана подозревала, что им просто нужно было обсудить что-то без неё. Малкольм остался, и они сидели в гостиной, глядя на огонь, который постепенно угасал в камине.

— Ты хочешь что-то спросить, — сказал он, не глядя на неё.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Да, — ответила она, и в её голосе прозвучала та особенная, ровная интонация, которая появлялась у неё, когда она решилась. — Вы что-то от меня скрываете. Я чувствую.

Он повернулся к ней, и в его глазах — серых, с багровыми искрами — было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать.

— Не скрываем, — сказал он, и в его голосе не было привычной иронии. — Просто... не всё надо знать сейчас. Некоторые вещи могут подождать.

— Какие вещи? — спросила она, и в её голосе прозвучала настойчивость.

— Пока не скажу, — ответил он. — Не потому что не доверяю. А потому что... тебе не нужно знать. Пока.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она просто.

Она не стала спорить. Не потому что согласилась — потому что поняла: спорить бесполезно. Он был упрямым, как все демоны. Может, даже упрямее.

— Но если придёт время, когда мне нужно будет знать, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — ты скажешь. Правда?

— Правда, — ответил он, и это слово далось ему легче, чем она ожидала.

Часть четвёртая: Жажда

Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь. Малкольм стоял у окна, вглядываясь в темноту, и его профиль, освещённый пламенем камина, казался высеченным из камня. В этой позе, в этом молчании было столько напряжения, столько невысказанной страсти, столько той самой, древней, нечеловеческой силы, что у неё внутри всё замирало.

Она знала, чего он хочет. Чувствовала это каждой клеткой своего тела. Его желание — острое, жгучее, всепоглощающее — витало в воздухе, как электричество перед грозой.

Она поднялась и подошла к нему. Не спрашивая, не колеблясь. Просто встала за его спиной и провела рукой по его плечу, чувствуя, как под тканью рубашки перекатываются напряжённые мышцы.

— Морана... — начал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предупреждение.

— Не говори ничего, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего, что он, услышав, замер.

Он развернулся, и его глаза — серые, с багровым отливом — впились в неё с такой силой, с такой жаждой, с такой отчаянной, невыносимой потребностью, что у неё перехватило дыхание.

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение.

— Знаю, — ответила она, и в её голосе не было страха.

Он схватил её за талию, притянул к себе, и его руки, сильные, жёсткие, сжались на её бёдрах, прижимая к стене. Она оказалась зажатой между холодным камнем и его горячим телом, и это ощущение — контраст, граница, напряжение — заставило её сердце биться быстрее.

— Я хочу тебя, — прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, с той особенной, вибрирующей ноткой, звучал как приказ, как мольба, как вызов.

— Тогда возьми, — ответила она, и в её глазах — синих, бездонных — было столько вызова, столько доверия, столько той самой, невыразимой жажды, что он, услышав, потерял остатки контроля.

Он наклонился и поцеловал её. Грубо. Жадно. Требовательно. Не спрашивая, не колеблясь, не давая ей времени на раздумья. Его язык скользнул в её рот, и это было не просто прикосновение — это было заявление, утверждение, обещание.

Она ответила — не думая, не анализируя, просто повинуясь тому самому, первобытному инстинкту, который был сильнее любых страхов. Её руки обвили его шею, её пальцы запутались в его волосах, и она прижалась к нему так тесно, что, казалось, ещё немного — и они сольются в одно целое.

Его руки скользнули под её свитер, коснулись кожи — горячей, живой, покрытой мурашками. Он гладил её спину, её бока, её грудь, и каждое его прикосновение было наполнено такой силой, такой страстью, такой отчаянной, невыносимой жаждой, что она таяла, растворялась, исчезала в этом потоке.

— Здесь, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Сейчас. Прямо здесь.

Он приподнял её, и она, повинуясь, обвила ногами его талию. Её спина прижалась к холодной стене, и это ощущение — жар его тела и холод камня — было почти невыносимым.

Он вошёл в неё. Резко. Глубоко. Требовательно.

Она застонала — не от боли, от того острого, всепоглощающего ощущения, которое захлестнуло её с головой. Он двигался в ней быстро, жёстко, и каждое его движение было наполнено такой силой, такой властью, такой отчаянной, невыносимой потребностью забыться в ней, что она теряла связь с реальностью.

Его рука скользнула к её горлу, не сжимая, просто держа, напоминая, кто здесь главный. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах — серых, с багровыми искрами — горел такой огонь, что она, встретив этот взгляд, забыла, как дышать.

— Смотри на меня, — приказал он, и она послушалась.

Её глаза — синие, влажные, с расширенными зрачками — встретились с его, и в этом взгляде было столько всего, что он, увидев, ускорился. Его бёдра двигались быстрее, глубже, сильнее, и каждый толчок отзывался в ней волной такого острого, такого всепоглощающего удовольствия, что она закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь.

Он зажал ей рот ладонью, не давая кричать, и это только усилило её ощущения. Она вцепилась в его плечи, оставляя на коже следы своих ногтей, и её тело, её дыхание, её стоны — всё говорило о том, что она на грани.

Он чувствовал её эмоции. Они текли в него непрерывным потоком — удовольствие, такое чистое, такое яркое, такое нестерпимо сладкое, что у него самого голова шла кругом. Он пил их, как наркотик, как зависимость, как тот самый запретный плод, который он сорвал и теперь пожинал с такой жадностью, с такой отчаянной, невыносимой жаждой, что сам удивлялся, как ещё не потерял сознание.

Она кончила первой. Её тело выгнулось, затрепетало, и волна наслаждения накрыла её с головой, унося в те самые глубины, где нет ничего, кроме этого ощущения, кроме этой близости, кроме этого невероятного, всепоглощающего чувства единения с ним.

Он последовал за ней через несколько секунд, и его тело содрогнулось в том самом, финальном спазме, который поставил точку в этом безумном, прекрасном танце.

Они стояли так, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, и в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине, было столько всего, что слова были не нужны.

Часть пятая: Отсрочка

Позже, когда они лежали на ковре перед камином, укрытые пледом, Малкольм провёл рукой по её волосам и сказал:

— Нам нужно будет уехать. Через несколько дней.

Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах — синих, бездонных — был вопрос, который она не решалась задать.

— Куда? — спросила она просто.

— В другое место, — ответил он уклончиво. — Более безопасное. Подальше от города.

— Надолго?

— Не знаю, — честно ответил он. — Пока не закончится это... всё.

Она кивнула, принимая информацию. Не стала спрашивать, почему. Не стала требовать объяснений. Просто приняла как данность, как очередной удар судьбы, который нужно пережить.

— Ты не спрашиваешь, — заметил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удивление.

— Бесполезно, — ответила она. — Всё равно не скажешь.

Он усмехнулся — той самой, кривой усмешкой, за которой прятал всё.

— Умная, — сказал он.

— Не умная, — возразила она. — Просто... наученная.

Он притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Обещаю.

Она не ответила. Только прижалась к нему крепче.

За окном темнело. Горы уходили в ночь.

Ночь воронов

Часть первая: Пробуждение хищника

Это пришло не как звук, не как запах, не как вибрация, ощутимая кожей — это пришло как пустота, внезапная, ледяная, всепоглощающая пустота там, где ещё секунду назад была тишина, тёплая, живая, обещающая покой. Малкольм открыл глаза в полной темноте, и его тело, ещё мгновение назад расслабленное и неподвижное, напряглось, как стальная пружина, готовая разжаться в любую секунду.

Он не слышал ничего — ни треска веток под ногами, ни шёпота, ни даже дыхания. И это было самым страшным. Потому что ночной лес, даже самый тихий, даже самый безжизненный, всегда звучит — шелестом листвы, криком ночной птицы, шорохом мелких зверьков в подлеске. Сейчас не было ничего. Абсолютная, ватная, давящая на уши тишина, которая бывает только в одном случае — когда природа замирает, чувствуя приближение неестественной, чуждой этому миру силы.

Он сел на кровати, и его рука, двигаясь сама собой, нашарила на тумбочке пистолет. Пальцы сомкнулись на холодной стали, и это привычное, почти ритуальное движение вернуло ему способность мыслить чётко, холодно, без той паники, которая могла бы затопить сознание, если бы он поддался первому импульсу.

— Малкольм? — сонный, чуть охрипший голос Мораны прозвучал откуда-то из-под одеяла, и он на секунду замер, понимая, что сейчас каждое его слово, каждое движение будет иметь значение, как никогда раньше.

— Тихо, — приказал он, и в его голосе, низком, напряжённом, не было места для вопросов. — Не двигайся. Не говори. Просто лежи.

Он скользнул с кровати, и его босые ступни бесшумно коснулись холодного деревянного пола. Рубашка — вчерашняя, помятая — висела на спинке стула, и он натянул её через голову одним движением, не заботясь о пуговицах, о том, как он выглядит, о чём-либо, кроме того, что приближалось.

Тишина сгущалась. Он чувствовал её кожей, каждым нервом, каждой клеткой своего древнего, израненного существа. Она давила на уши, на глаза, на грудь, и это давление было таким же реальным, как если бы кто-то навалился на него всей своей тяжестью.

— Малкольм... — снова позвала Морана, и в её голосе появились те самые, тонкие, почти невидимые нотки страха, которые он научился распознавать с первой минуты их знакомства.

— Я сказал — тихо, — рявкнул он, и этот рык, низкий, вибрирующий, с той особенной, демонической мощью, которая заставляла воздух вокруг дрожать, заставил её замолчать.

Он шагнул к двери, и в этот момент почувствовал это — ещё одну пустоту, вторую, третью, четвёртую. Они были везде. Окружали дом со всех сторон, и их присутствие было таким плотным, таким невыносимо чуждым, что у него самого перехватило дыхание.

— Аш, — выдохнул он, даже не надеясь, что его услышат, но зная, что демон, такой же древний, такой же опасный, чувствует то же самое.

Ответ пришёл через секунду — не звук, не слово, а волна той самой, первобытной силы, которая была их языком, их кодом, их способом общаться, когда слова были бессильны.

«Я здесь. Знаю. Их много».

Малкольм вышел в коридор, и его ноги, босые, почти бесшумные, несли его к гостиной, где за толстыми каменными стенами, за тяжёлыми шторами, за всем, что должно было защищать, уже чувствовалось присутствие тех, кто пришёл за ними.

Аш стоял у окна, и его фигура, освещённая тусклым светом догорающих углей в камине, казалась высеченной из чёрного камня. На нём были только джинсы, и в этом полумраке его торс, перечёркнутый старыми шрамами, блестел от пота, выступившего не от жары — от того чудовищного напряжения, что сковало его мышцы.

— Сколько? — спросил Малкольм, подходя к окну и становясь рядом, плечом к плечу, как они делали тысячи раз за тысячелетия, когда мир горел, а они стояли в эпицентре пожара.

— Не меньше дюжины, — ответил Аш, и в его голосе не было страха — только холодная, расчётливая сосредоточенность хищника, оценивающего добычу. — Может, больше. Я не могу точно определить — их так много, что они сливаются в одно пятно.

Малкольм усмехнулся — той самой, кривой, хищной усмешкой, за которой прятал всё.

— Дюжина? — переспросил он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись перед боем. — Всего дюжина? Они что, решили, что мы ослабли?

— Видимо, да, — ответил Аш, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на сожаление. — Они не знают, кто здесь. Или знают, но надеются на численное преимущество.

— Наивные, — прошептал Малкольм, и в этом шёпоте было столько презрения, столько древней, нечеловеческой силы, что даже стены, казалось, содрогнулись.

Он развернулся и быстро, бесшумно направился обратно в спальню. Морана сидела на кровати, прижав колени к груди, и её глаза — синие, расширенные, полные того самого, животного страха, который она так старательно прятала, — смотрели на него с ожиданием.

— Одевайся, — приказал он, бросая ей свитер и джинсы, которые нашёл на стуле. — Быстро. И не спорь.

Она не спорила. Натянула одежду дрожащими руками, и этот треск ткани, этот шорох, этот звук её дыхания — слишком частого, слишком испуганного — врезались в его сознание, как нож, как осколок, как напоминание о том, что он должен защитить её любой ценой.

— Клэр уже внизу? — спросил он, когда они вышли в коридор, и Морана кивнула, не в силах говорить.

— Аш велел ей ждать у машины, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько всего, что он, услышав, сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Они спустились вниз, и в гостиной их уже ждал Аш — одетый, с пистолетом в руке, с тем самым, ледяным спокойствием на лице, которое делало его похожим на статую, на изваяние, на воплощение самой смерти.

— Клэр за рулём, — сказал он, не глядя на Морану. — Вы едете на север. В безопасное место. Мы вас догоним.

— Нет! — выкрикнула Морана, и в её голосе прозвучали те самые, истерические нотки, которые она так старательно подавляла. — Я не оставлю вас! Я...

— Оставишь, — перебил её Малкольм, и его голос, низкий, жёсткий, не оставлял места для возражений. — Ты поедешь с Клэр. Это не обсуждается.

— Но...

— Никаких «но», — рявкнул он, и его рука метнулась вперёд, схватила её за плечо, и он притянул её к себе, заставляя смотреть в глаза. — Ты уедешь. Сейчас же. И будешь слушаться Клэр. Это всё, что я прошу. Сделай это для меня.

Она смотрела на него, и в её глазах — синих, влажных, с расширенными зрачками — было столько боли, столько страха, столько той самой, невыразимой любви, что у него сердце разрывалось на части.

— Хорошо, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего, что он, услышав, на секунду забыл, как дышать.

Он поцеловал её — быстро, жадно, отчаянно, — а потом развернул и подтолкнул к двери, где уже ждала Клэр, с ключами в руке, с лицом, бледным, как полотно, но с глазами, в которых горела та самая, стальная решимость, которая делала её той, кто она есть.

— Удачи, — сказала Клэр, и в её голосе не было страха — только готовность.

— Вам она понадобится больше, — ответил Аш, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на усмешку.

Дверь за ними закрылась. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Часть вторая: Красная луна

Они вышли на крыльцо, и ночной воздух ударил в лицо холодом, запахом хвои и той особенной, металлической нотой, которая всегда появляется перед боем, когда в воздухе висит напряжение, готовое разрядиться в любой момент.

Ангелы вышли из тени леса, и их было не дюжина — гораздо больше. Они стояли полукругом, их крылья — огромные, светящиеся, переливающиеся золотом и серебром — наполняли пространство, делая его тесным, почти невыносимым. В их глазах — золотистых, прекрасных — горела уверенность победителей, идущих на верную смерть.

— Малкольм, — сказал тот, что стоял в центре — высокий, с длинными светлыми волосами и чертами лица, которые могли бы принадлежать античной статуе, — отдай девушку. Мы не хотим войны.

— А я хочу, — усмехнулся Малкольм, и в его голосе зазвенели те самые, саркастические нотки, которые были его визитной карточкой. — Я очень хочу войны. Особенно с теми, кто пришёл на мою территорию с такими просьбами.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент его истинная сущность начала проявляться. Глаза его вспыхнули — не золотым, как у ангелов, а багровым, адским пламенем, которое, казалось, могло сжечь всё вокруг. Кожа его, ещё минуту назад обычная, человеческая, начала наливаться тем особенным, серым оттенком, который был отражением тысячелетий, проведённых в битвах. А за спиной, разрывая ткань рубашки, начали раскрываться крылья.

Они были чудовищны. Не те, что у Аша — огромные, чёрные, перепончатые, но в них была какая-то мрачная, пугающая эстетика. Крылья Малкольма были другими. Они были больше, страшнее, беспощаднее. Каждое перо, казалось, было выковано из самой тьмы, из того самого хаоса, который породил вселенную. Они пульсировали, жили своей жизнью, и от них исходила такая мощь, такая сила, такая древняя, чудовищная энергия, что даже ангелы, стоявшие перед ним, невольно отступили.

Аш стоял рядом, и его крылья — огромные, чёрные, перепончатые, как у летучей мыши, — были не менее внушительными. Но в них не было той первобытной, почти безумной ярости, которая исходила от Малкольма. Он был спокоен. Сосредоточен. Холоден.

— Ты знаешь, что будет дальше? — спросил Малкольм, и в его голосе не было вопроса — только утверждение.

— Знаю, — ответил ангел, и в его голосе не было страха — только сожаление.

Первый удар нанёс Малкольм.

Он двигался с такой скоростью, что даже Аш, привыкший к его вспышкам, не успел среагировать. Его рука — длинная, с когтями, которые выросли из пальцев, как лезвия, — вонзилась в грудь ближайшего ангела, и золотистая кровь брызнула фонтаном, заливая асфальт, траву, лица тех, кто стоял рядом.

Ангел закричал — не человеческим криком, а тем особенным, небесным воплем, в котором смешались боль, ужас и недоверие. Его крылья дёрнулись и замерли, и он рухнул на землю, заливая её своей светящейся кровью.

— Один, — прошептал Малкольм, и в этом шёпоте было столько удовольствия, столько предвкушения, столько той самой, древней, нечеловеческой радости, что даже Аш, знавший его тысячелетия, на секунду замер.

Он вырвал руку из груди поверженного, и его когти, покрытые золотистой слизью, блеснули в свете луны. Он повернулся к следующему, и его улыбка — страшная, звериная — не предвещала ничего хорошего.

— Кто следующий? — спросил он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые заставляли трепетать самых могущественных существ.

Ангелы бросились на него, и битва началась.

Это была не драма, не героическое противостояние, не эпос. Это была резня.

Малкольм двигался с грацией хищника, с той особенной, плавной мощью, которая бывает только у существ, стоящих на вершине пищевой цепи. Каждый его удар был смертоносен, каждый выпад — точен, каждая атака — неотразима. Он не просто убивал — он наслаждался. Каждый крик, каждый вздох, каждая капля крови были для него пищей, топливом, той самой энергией, которая делала его сильнее, быстрее, беспощаднее.

Аш не отставал. Его стиль был другим — более холодным, более расчётливым. Он не наслаждался убийством, как Малкольм, но и не избегал его. Он просто делал то, что должен был, — защищал, уничтожал, строил барьер между ангелами и тем местом, откуда только что уехали девушки.

— Малкольм! — крикнул он, когда очередной ангел рухнул к его ногам. — Они ушли?

— Да! — рявкнул в ответ Малкольм, вырывая сердце из груди следующего противника. — Теперь только это!

Но в этот момент, когда он уже праздновал победу, когда уверенность, что всё идёт по плану, затопила его сознание, он услышал это.

Крик.

Не просто крик — вопль, в котором смешались боль, ужас, отчаяние и та самая, животная паника, которую невозможно подделать. Он узнал бы этот голос из тысячи, из миллиона, из всех голосов этого мира.

Морана.

Часть третья: Пустота

Машина летела по горной дороге, и Клэр, вцепившись в руль побелевшими пальцами, вела её с той особенной, отчаянной решимостью, которая появляется у людей, когда за их спиной остаётся ад, а впереди — неизвестность. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, скалы, деревья, и всё это мелькало, сливалось, создавая калейдоскоп, от которого кружилась голова и к горлу подступала тошнота.

Морана сидела на пассажирском сиденье, прижавшись к дверце, и её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, которая не проходила, несмотря на тепло, включённое на полную мощность. Она смотрела на дорогу, но не видела её. Перед глазами стояла картина — Малкольм, стоящий на крыльце, его крылья, его улыбка, его глаза, горящие адским пламенем.

— Клэр, — прошептала она, и в её голосе прозвучало столько страха, столько отчаяния, столько той самой, невыразимой тоски, что даже Клэр, привыкшая ко всему, на секунду забыла, как дышать.

— Всё будет хорошо, — ответила Клэр, и в её голосе не было уверенности — только надежда. — Они справятся.

— А если нет? — спросила Морана, и в её голосе прозвучал тот самый, детский вопрос, который мучил её всю жизнь.

— Тогда... тогда мы будем жить дальше, — ответила Клэр, и в этом ответе было столько боли, столько принятия, столько той самой, невыразимой мудрости, которая приходит только после огромных потерь.

Они замолчали, и в этой тишине, нарушаемой только шумом мотора и ветром за окном, было столько всего, что слова были не нужны.

И вдруг впереди, прямо на дороге, появились фигуры.

Они возникли из ниоткуда — из темноты, из леса, из самой ночи. Их было трое. Ангелы. С крыльями, сложенными за спиной, с глазами, горящими золотым светом, с оружием в руках.

— ДЕРЖИСЬ! — закричала Клэр, выкручивая руль.

Машина вильнула, заскользила, и Морана почувствовала, как ремни безопасности впиваются в кожу, как тело становится невесомым, а потом — удар. Страшный, чудовищный удар, от которого потемнело в глазах, от которого сознание на секунду отключилось, а потом вернулось с новой, ещё более невыносимой болью.

— Клэр! — закричала она, когда поняла, что машина перевернулась, что вокруг осколки стекла, что пахнет бензином и кровью. — Клэр, ты жива?

Ответа не было.

Морана выбралась из машины — из того, что от неё осталось, — и увидела подругу. Клэр лежала на земле, её лицо было залито кровью, и она не двигалась.

— КЛЭР! — закричала Морана, бросаясь к ней, падая на колени, пытаясь нащупать пульс, пытаясь понять, жива ли она.

Пульс был — слабый, прерывистый, но был.

— Слава богу, — прошептала Морана, и в этом шёпоте было столько облегчения, столько благодарности, столько той самой, невыразимой надежды, что она сама удивилась этому чувству.

А потом тени накрыли её.

Она подняла голову и увидела их. Трое. Стоят над ней, смотрят сверху вниз, и в их глазах — золотистых, прекрасных — нет ничего, кроме холода.

— Ты — та, кого мы ищем, — сказал один из них, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Падшая. Ты пойдёшь с нами.

Морана смотрела на них, и внутри неё поднималась волна — не страха, не отчаяния, а той самой, ледяной решимости, которая появляется у людей, когда им уже нечего терять.

— Нет, — сказала она, и в её голосе не было страха.

— Это не тебе решать, — ответил ангел, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на сожаление.

Он шагнул к ней, и Морана, не думая, не анализируя, просто повинуясь тому самому, первобытному инстинкту, который был сильнее любых страхов, закричала.

Этот крик вырвался из самой глубины её существа — тот самый, который она не издавала никогда, даже когда сидела в луже крови рядом с мёртвым братом. В нём была вся её боль, весь её страх, вся её любовь. Он разнёсся над горами, над лесом, над этой проклятой дорогой, и, казалось, само небо содрогнулось, услышав его.

Эхо покатилось вдаль, и там, далеко, на другой стороне этого дикого, прекрасного края, два существа, два демона, два друга, остановились на секунду, услышав этот крик.

— Морана, — прошептал Малкольм, и в этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, что даже Аш, знавший его тысячелетия, на секунду забыл, как дышать.

А вокруг была только ночь. Только темнота. Только эта странная, хрупкая тишина, которая обещала, что всё будет хорошо.

Или не обещала. Кто знал?

Там, где разбиваются миры

Часть первая: Пепел и сталь

Малкольм знал этот запах. Он въелся в его память тысячелетиями — запах выжженной плоти, озона, той самой неестественной, почти сладковатой гари, которая остаётся после того, как ангельская сила испепеляет своих носителей. Этот запах преследовал его везде, куда бы он ни пошёл после битв, и сейчас, врываясь на место, где должна была быть машина с Клэр и Мораной, он почувствовал его с такой отчётливостью, с такой остротой, что его желудок сжался, а сердце — если у демонов есть сердце — пропустило удар.

Перед ними, посреди горной дороги, чернела перевёрнутая машина — груда искореженного металла, которая ещё несколько часов назад была надёжным внедорожником, обещавшим защиту. Колеса ещё вращались, издавая тот унылый, жалобный скрип, который бывает только у техники, которая только что пережила катастрофу и уже никогда не будет прежней.

Дым поднимался из-под капота, смешиваясь с утренним туманом, и воздух был плотным, пропитанным гарью, тошнотворной вонью горелого пластика, бензина и того самого, ангельского пепла, который оседал на листьях придорожных кустов, на асфальте, на их одежде, как напоминание о том, что здесь произошло что-то необратимое.

Аш выскочил первым, даже не заглушив двигатель, и его ноги, обутые в тяжёлые ботинки, застучали по асфальту с такой скоростью, что гравий разлетался из-под подошв. Малкольм рванул следом, но его взгляд уже скользил по сторонам, выхватывая детали, складывая картину происшествия с той холодной, пугающей методичностью, которая вырабатывается за тысячи лет наблюдения за смертью.

Вот здесь, в трёх метрах от машины, лежал первый ангел. Его тело было выжжено изнутри — кожа, ещё минуту назад светящаяся золотом, теперь была чёрной, потрескавшейся, как лава, застывшая миллионы лет назад. Крылья, некогда прекрасные, сейчас были жалкими обугленными лохмотьями, от которых отлетали искры, падая на траву и тут же угасая.

Вот второй — распростёртый на капоте перевернутой машины, его лицо было обращено к небу, и в его глазах, золотистых, пустых, застыла такая мука, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду замер. Третий лежал у обочины, его тело было разорвано почти пополам, и из раны, вместо крови, сочилась золотистая дымка, которая медленно таяла в холодном утреннем воздухе.

Но Клэр и Мораны не было видно.

— КЛЭР! — закричал Аш, и его голос, обычно низкий, спокойный, сейчас сорвался на ту самую, высокую, почти истерическую ноту, которую Малкольм слышал от него только раз — когда Кейр исчезла в тот проклятый день, пять с половиной лет назад.

Он метнулся к передней части машины, туда, где в разбитом окне виднелось чьё-то тело. Стекло осыпалось под его пальцами, и он, не обращая внимания на порезы, раздвинул обломки, вытаскивая Клэр из этого металлического гроба.

Она была без сознания. Её лицо было залито кровью, и в свете утренних лучей эта кровь казалась почти чёрной, въевшейся в бледную кожу. Но она дышала. Грудь её медленно вздымалась, и этот ритм, такой слабый, такой хрупкий, был для Аша важнее любых слов.

— Клэр, слышишь меня? — прошептал он, прижимая её к себе, убирая окровавленные волосы с её лица. — Ты меня слышишь? Дыши. Просто дыши.

Она не отвечала. Только веки её дрогнули, и из горла вырвался тот самый, страшный, надсадный звук, который он так боялся услышать.

Малкольм, тем временем, обошёл машину с другой стороны. Внутри было пусто. Ни следов крови, ни одежды, ни сопротивления. Только эта липкая, холодная пустота, от которой у него самого перехватило дыхание.

— Её нет, — сказал он, и голос его прозвучал так, будто каждое слово давалось ему с чудовищным трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины своего существа, перебарывая ту чудовищную, всепоглощающую ярость, которая уже начинала закипать внутри.

— Кто? — не понял Аш, продолжая массировать грудь Клэр, пытаясь вернуть её в сознание.

— Морана, — ответил Малкольм, и это имя, всего несколько часов назад звучавшее так нежно, так тепло, сейчас прозвучало как выстрел, как удар хлыста, как тот самый звук, который возвещает о начале чего-то страшного. — Её здесь нет.

Аш поднял голову. В его глазах — янтарных, с тем особенным, ледяным блеском — мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Как нет? — переспросил он. — Она не могла уйти далеко. Она...

— Посмотри вокруг, — перебил Малкольм, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые не оставляли места для иллюзий. — Нет следов. Ни крови, ни обрывков одежды, ничего. Она просто... исчезла.

Он замолчал, и в этой тишине было столько всего, что слова были не нужны.

Малкольм подошёл к одному из тел, наклонился, и его пальцы коснулись обугленной кожи ангела. В том месте, где должно было быть сердце, зияла чёрная, пустая дыра — след от удара, смертельного, необратимого, но странного. В ране всё ещё пульсировала та самая, искажённая сила, которую он уже чувствовал сегодня.

— Здесь была она, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на... почти благоговение, смешанное с ужасом. — Я чувствую её. Силу. Энергию. Она... она сделала это. Или это сделалось через неё.

— Телепортация, — выдохнул Аш, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на страх. — Это была телепортация.

Часть вторая: Кровавая лотерея

Малкольм выпрямился, и его лицо, освещённое бледным утренним светом, было непроницаемо, как маска. Но внутри него бушевала буря — та самая, которую он так старательно подавлял, которая сейчас, в это мгновение, грозила вырваться наружу, сметая всё на своём пути.

— Телепортация, — повторил он, и в его голосе зазвенели те самые, саркастические нотки, за которыми он прятал боль. — Да. Она. Её сила сработала, когда она была на грани. Или когда ангелы пытались её забрать. Я не знаю. Но это была она.

— Но это же почти невозможно, — возразил Аш, продолжая держать Клэр в своих объятиях, чувствуя, как её дыхание становится чуть глубже, чуть ровнее. — Телепортация — это лотерея. Очень сложный, очень опасный процесс. Даже мы, демоны, используем его раз в тысячелетие, когда выбора нет. И то — последствия могут быть катастрофическими.

— Знаю, — кивнул Малкольм, и в его голосе прозвучала такая усталость, такое отчаяние, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду забыл, как дышать. — Куда её кинет — никто не знает. В соседний город, в другую страну, в другой континент. Или даже... даже в другое измерение. Это как игра в рулетку, где ставка — твоя жизнь.

Он замолчал, и в этой тишине было столько всего, что слова были не нужны.

Телепортация была древним искусством, которое использовали только в самых крайних случаях. Она требовала колоссальных энергозатрат, концентрации, контроля — и даже тогда результат никогда не был гарантирован. Существо, которое телепортировалось, могло оказаться где угодно — в пустыне, в океане, в недрах земли, в ином мире. Иногда — в собственном прошлом или будущем. Иногда — разорванным на части, потому что тело не выдерживало нагрузки. Иногда — обезумевшим, потерявшим память, личность, душу.

— Для падшего это особенно опасно, — добавил Аш, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на сожаление. — Их природа нестабильна. Сила — искажена. Резкий выброс энергии мог не только переместить её, но и уничтожить её воспоминания. Или... или её саму.

Малкольм сжал кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах — серых, с багровыми искрами — загорелся тот самый, адский огонь, который заставлял трепетать целые армии.

— Она жива, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. — Я чувствую. Её сила не могла убить её. Она нужна ей, чтобы выжить.

— А если нет? — спросил Аш, и в его голосе прозвучала та особенная, человеческая нотка, которая появлялась, когда он говорил о том, что сам не хотел слышать.

— Тогда я найду того, кто это сделал, и закопаю заживо, — ответил Малкольм, и в его голосе не было угрозы — только констатация факта. — А потом выкопаю и сожгу. А потом снова закопаю.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые не оставляли выбора:

— Сейчас мы едем к месту сбора. Ты и Клэр. Я поднимаю всех демонов. Всех. Старых кланов, одиночек, даже тех, кто обычно сидит тише воды ниже травы. Блокпосты по всей стране. Границы перекрыты. И если кто-то из ангелов попытается пересечь их — убивать на месте. Без разговоров. Без суда. Без снисхождения.

— А падшие? — спросил Аш, уже поднимаясь, прижимая к себе приходящую в сознание Клэр.

— Падшие тоже подключаются, — ответил Малкольм. — У них есть свои сети, свои информаторы. Возможно, кто-то из них что-то знает. Или может помочь.

— А если она потеряла память? — спросила Клэр, открывая глаза, и в её голосе прозвучало столько боли, столько страха, столько той самой, невыразимой тоски, что у Малкольма сердце разрывалось на части. — Если она не помнит, кто она? Если она не может вернуться?

— Тогда мы будем искать, — ответил Малкольм, и в его голосе не было сомнений. — Всю жизнь. И следующую. И ещё одну. Пока не найдём.

Он посмотрел на неё, и в его глазах — серых, с багровыми искрами — впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на нежность.

— Я не брошу её, — сказал он, и в этом слове было столько всего, что Клэр, услышав, только кивнула. — Никогда.

Часть третья: Город без лиц

Она упала.

Не постепенно, не медленно, как лист с дерева, а резко, стремительно, всем телом, как камень, сорвавшийся с обрыва. В глазах потемнело, и последнее, что она запомнила, был чей-то крик — её собственный — и тепло, такое чужое, такое нечеловеческое, которое разлилось по всему телу, сжигая его изнутри.

А потом — темнота.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Когда сознание вернулось, первое, что она почувствовала, была боль. Страшная, пульсирующая, разлитая по всему телу, как будто её переехали грузовиком, а потом забыли собрать обратно.

Голова гудела так, что, казалось, ещё немного — и она треснет, как переспелый орех, разлетится на тысячи осколков, которые невозможно будет собрать. К горлу подступала тошнота, и она сглотнула, пытаясь унять этот позыв, но это только ухудшило состояние.

Она лежала на чём-то твёрдом, холодном, пахнущем пылью и мочой — наверное, на асфальте. Или на бетонной плите. Вокруг были звуки — далёкие, приглушённые, как будто сквозь толщу воды. Гул машин, чьи-то шаги, обрывки разговоров на языке, которого она не могла понять, смех, плач, крики — но всё это было таким далёким, таким нереальным, будто не с ней, а с кем-то другим.

Она с трудом приподняла голову, и мир вокруг неё качнулся, раздвоился, троился. Потом сфокусировался — и она увидела город.

Незнакомый, чужой, такой же серый, как Эдинбург, но другой. Дома были выше, улицы — шире, архитектура — более современной, без той средневековой романтики, которую она так любила. Где-то вдалеке высились небоскрёбы, сверкая стёклами в лучах утреннего солнца. Где-то гудели поезда, и этот звук, такой механический, такой чужеродный, резал слух.

Но людей не было.

Она огляделась по сторонам. Пустые улицы, пустые тротуары, пустые окна домов. Только машины — припаркованные, но без водителей. Только звуки — но без источников. Только запахи — бензина, выхлопных газов, жареной еды из закусочных, которые, казалось, работали, но внутри никого не было.

— Эй! — крикнула она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который долго молчал. — Есть кто живой?

Ответа не было.

Она попыталась подняться, и в этот момент боль в спине стала невыносимой. Острая, жгучая, пульсирующая, она, казалось, разрывала её изнутри, не давая дышать, не давая думать, не давая существовать.

Она вспомнила. Крылья. У них были крылья. И... у неё тоже? Или должна была быть? Она не могла вспомнить.

Она не могла вспомнить ничего.

Как её зовут? Откуда она? Почему она здесь? Почему этот город такой пустой? Почему она не может вспомнить?

— Кто я? — прошептала она одними губами, и этот шёпот затерялся в пустоте.

Она попыталась сосредоточиться, заглянуть в себя, найти хоть какой-то намёк, хоть какую-то зацепку, но в голове была пустота. Абсолютная, кристальная, первозданная пустота, в которой не было ничего — ни имени, ни лица, ни прошлого, ни будущего.

Только боль.

И страх.

Она сжалась в комок, прижимая колени к груди, и в этой позе, в этом молчании было столько отчаяния, столько обречённости, столько той самой, детской беспомощности, что даже стены, казалось, должны были сжалиться.

Но стены молчали.

Город жил своей жизнью, не замечая её, не видя её, не зная о её существовании. А она сидела на холодном асфальте, прижавшись спиной к стене, и пыталась вспомнить, кто она.

И не могла.

Часть четвёртая: Охота начинается

Малкольм сидел за рулём, и машина, мощная, чёрная, ревела двигателем, разрезая темноту и унося их всё дальше на север, в ту самую неизвестность, где, возможно, ждали ответы. Клэр, уже пришедшая в себя, сидела на заднем сиденье, прижавшись к Ашу, и её лицо, бледное, с запёкшейся кровью, было непроницаемо, но в глазах — изумрудных, обычно таких тёплых — сейчас плескалась такая бездна боли, что даже Аш, привыкший ко всему, не выдерживал этого взгляда.

— Малкольм, — сказал Аш, нарушая тишину, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись в минуты, когда нужно было принимать решения. — Мы найдём её. Обязательно.

— Найдём, — эхом отозвался Малкольм, и в его голосе не было уверенности. — Или умрём, пытаясь.

За окном светало. Новый день начинался над горами. И в этом дне было что-то новое — что-то, чего они не могли объяснить, но что делало его чуточку менее невыносимым.

Охота только начиналась. А впереди была неизвестность. И страх. И надежда.

Та самая, хрупкая, почти невидимая надежда, которая теплилась в их сердцах, несмотря ни на что.

— Мы не сдадимся, — прошептала Клэр, и в этом шёпоте было столько всего, что Малкольм, услышав, только кивнул.

— Мы не сдаёмся никогда, — ответил он.

Машина летела вперёд, унося их в ту самую неизвестность, где, возможно, ждали ответы. Или не ждали. Кто знал?

СтертоЧасть первая: Красный туман

Сознание возвращалось кусками — рваными, колючими, как битое стекло, которое впивается в ладони, когда пытаешься опереться на него. Морана не знала, где находится, не знала, который час, не знала даже, как её зовут. Была только боль — глухая, пульсирующая, разлитая по всей голове, как будто кто-то взял её череп и методично, со вкусом, бил им о стену несколько часов подряд.

Первое, что она почувствовала, была земля. Холодная, мокрая, пахнущая гнилью и бензином. Она лежала на боку, и её щека касалась чего-то липкого, тёплого, с резким металлическим запахом. Кровь. Её собственная кровь, которая текла откуда-то из головы, из рассечённой брови, из разбитых губ, собиралась в маленькую лужицу, в которой отражался мутный свет утреннего неба.

Вторым был шум. Не просто звук — какофония, в которой смешались голоса, звуки машин, чей-то плач, чьи-то крики. Кто-то звал на помощь, кто-то требовал вызвать скорую, кто-то просто стоял и смотрел. Она чувствовала эти взгляды — тяжёлые, осуждающие, испуганные — и они давили на неё, как физическая тяжесть, не давая дышать.

Она попыталась открыть глаза, и веки, налитые свинцом, поддались с трудом. Всё плыло — размытые силуэты, чёрные пятна, красные вспышки. Она моргнула, и картинка стала чуть чётче. Рядом с ней, в нескольких метрах, лежала перевёрнутая машина — искореженный металл, разбитые стёкла, подушка безопасности, вывалившаяся из салона, как белый, обескровленный язык. Из-под капота валил дым, и пахло гарью, и этот запах смешивался с запахом крови, бензина и чего-то ещё, сладковато-приторного, от чего подступала тошнота.

Где-то рядом кто-то лежал. Она не видела лица, только силуэт, но что-то внутри неё — то самое, что осталось от памяти, от чувств, от всего, чем она была ещё несколько часов назад — сжалось в тугой, болезненный узел.

— Клэр... — прошептала она одними губами, и имя это прозвучало как выдох, как молитва, как тот самый звук, который вырывается из груди, когда теряешь самое дорогое.

Но она не помнила, кто такая Клэр. Не помнила лица. Не помнила, почему это имя так важно. Только боль — острая, режущая — полоснула по сердцу, и слёзы, горячие, солёные, потекли по щекам, смешиваясь с кровью.

— Помогите... — прошептала она, и голос её прозвучал так тихо, так хрипло, так надтреснуто, что даже она сама едва расслышала эти слова. — Пожалуйста... кто-нибудь...

Люди проходили мимо. Она видела их ноги — ботинки, кроссовки, туфли на каблуках. Они двигались, останавливались, смотрели, шептались, но никто не подходил. Никто не наклонялся, чтобы помочь. Никто не спрашивал, жива ли она.

— Пожалуйста... — снова позвала она, и в этом шёпоте было столько отчаяния, столько боли, столько той самой, детской беспомощности, что у неё самой сердце разрывалось на части.

Кто-то сказал: «Полиция уже едет». Кто-то ответил: «Скорую надо». Кто-то прошептал: «Смотри, вся в крови. Убила, наверное, кого-то».

Эти слова — «убила» — врезались в её сознание, как нож, как осколок, как та самая правда, от которой невозможно убежать. Она убила? Кого? Когда? Почему она ничего не помнит?

Сирена. Далеко, но с каждой секундой всё ближе. Красные и синие огни, разрезающие серое утро. Люди расступаются, давая дорогу. Хлопают дверцы. Тяжёлые шаги. Кто-то склоняется над ней, и грубые руки переворачивают её на спину, причиняя боль, от которой темнеет в глазах.

— Живая, — говорит мужской голос, равнодушный, официальный. — Вызывайте вторую бригаду, та, в машине, тоже дышит.

— Эта в крови, — отвечает другой. — Может, её сначала?

— Нет, эта никуда не денется.

Её поднимают — не осторожно, не бережно, а так, как поднимают мешок с картошкой, не заботясь о том, что каждое движение отдаётся болью в сломанных рёбрах, в вывихнутом плече, в разбитой голове.

— Имя! — рявкают ей в лицо. — Как тебя зовут?

Она смотрит на спрашивающего — мужчина в полицейской форме, с усталым лицом и равнодушными глазами. Она пытается вспомнить, но в голове пустота. Абсолютная, кристальная, бесконечная пустота, в которой нет ничего — ни имён, ни лиц, ни воспоминаний о том, кто она, откуда, почему лежит здесь, на холодной земле, в луже собственной крови.

— Не помню, — шепчет она, и в этом шёпоте столько правды, что даже полицейский, кажется, на секунду замирает.

— Не помнишь? — переспрашивает он, и в его голосе появляется что-то, похожее на подозрение. — Авария? Удар головой?

— Не помню... ничего... — её голос срывается, и слёзы снова текут по щекам. — Я ничего не помню...

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом поворачивается к напарнику.

— Забираем. В участок. Потом разберёмся.

Её хватают под руки — грубо, не церемонясь, — и тащат к машине. Она пытается сопротивляться, но сил нет. Только боль, только эта пустота в голове, только слёзы, которые она не может остановить.

— Пожалуйста... — шепчет она. — Я ничего не помню... Я...

— Заткнись, — обрывает её полицейский. — В участке расскажешь.

Её запихивают на заднее сиденье полицейской машины, и дверь захлопывается с глухим, окончательным звуком. Она сидит, вжавшись в угол, и её тело трясёт — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не проходит, несмотря на тепло, включённое на полную мощность. В голове — пустота. Только боль. Только страх. Только этот бесконечный, тягучий вопрос: кто я?

Часть вторая: Допрос

Полицейский участок встретил её жёлтым светом люминесцентных ламп, запахом дешёвого кофе, бумажной пыли и той особенной, казённой атмосферой, которая бывает в местах, где люди теряют свободу. Её провели по длинному коридору, мимо стеклянных дверей, за которыми виднелись такие же, как она, — испуганные, растерянные, сломленные.

— Сюда.

Её втолкнули в небольшую комнату для допросов. Стол, два стула, зеркало на стене — наверное, чтобы наблюдать, чтобы видеть, как она будет ломаться. Наручников не надевали, но предупредили, что при попытке бегства будут применены меры.

— Сиди и жди.

Она села. Руки дрожали так сильно, что пришлось положить их на стол, сцепить пальцы, чтобы хоть как-то унять эту дрожь. Одежда — не её, чужая, вся в крови — противно липла к телу, пахла дымом, смертью и тем ужасом, который она не могла вспомнить.

Через полчаса вошёл следователь. Мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и колючими глазами, которые смотрели на неё так, будто видели насквозь, будто уже знали всё, что она может сказать, и готовились к неизбежной лжи. Он сел напротив, положил на стол папку, щёлкнул ручкой и уставился на неё в упор.

— Итак, — начал он, и в его голосе прозвучали те особенные, менторские нотки, которые так бесили её, хотя она не могла вспомнить, почему. — Вы хотите сказать, что ничего не помните?

— Да, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который не пил несколько дней. — Я не помню ничего. Ни как меня зовут, ни где я живу, ни что случилось.

— Имя? — спросил он, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Не помню, — повторила она.

— Документы при вас есть?

Она покачала головой.

— В карманах ничего. Сумочки нет. Телефона нет.

Следователь вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Значит, так, — сказал он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые не предвещали ничего хорошего. — Вы попали в аварию. Погиб человек. Ещё один в реанимации. По предварительным данным, вы были за рулём. Что вы на это скажете?

Она смотрела на него, и в её глазах — синих, расширенных, полных ужаса — было столько боли, столько непонимания, столько той самой, детской растерянности, что даже он, видавший виды, на секунду замер.

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не помню. Я не знаю, была ли я за рулём. Я не знаю, была ли там машина. Я не знаю, кто погиб. Я ничего не знаю!

Слёзы снова потекли по её щекам, и она не вытирала их. Не могла.

— У нас есть показания свидетелей, — продолжил следователь, не обращая внимания на её истерику. — Они видели, как машина, которой управляли вы, вылетела на встречную полосу и столкнулась с другим автомобилем. Водитель того автомобиля погиб на месте.

— Я не помню... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько отчаяния, столько боли, столько той самой, невыносимой пустоты.

— А ещё, — добавил следователь, и в его голосе появились те самые, ледяные нотки, от которых кровь стынет в жилах, — у вас, судя по всему, есть проблемы с психикой. Вы слышали, что кричали свидетели? Вы выбежали из машины и кричали о каких-то ангелах. О крыльях. О демонах. Это что, галлюцинации?

Она замерла. Ангелы? Демоны? Крылья? Эти слова были ей смутно знакомы, но она не могла вспомнить, откуда. Они всплывали из пустоты, как обрывки сна, как тени, которые нельзя ухватить.

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я не помню.

— Вы что, издеваетесь? — рявкнул следователь, и его кулак с такой силой врезался в стол, что костяшки побелели. — Вы убили человека! Вы понимаете это? Вы убили его, а теперь делаете вид, что ничего не помните?!

— Я не убивала! — закричала она, и в её голосе прозвучали те самые, истерические нотки, которые вырываются из груди, когда все барьеры сломаны. — Я не помню! Я не знаю, что произошло! Но я не убивала!

— А что вы тогда помните? — спросил следователь, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на усталость.

Она задумалась на секунду. Память — пустота. Только обрывки, только тени, только этот странный, невыносимый страх, который сжимал сердце ледяными пальцами.

— Клэр, — прошептала она. — Я помню имя. Клэр. Это... это человек, который был со мной. Он жив? Она? Я не знаю.

— Клэр? — переспросил следователь, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Женщина, с которой вы ехали? Она в реанимации. В тяжёлом состоянии.

— Она жива? — выдохнула Морана, и в этом выдохе было столько облегчения, столько надежды, столько той самой, невыразимой благодарности, что даже следователь на секунду замер.

— Пока да, — ответил он. — Но врачи не дают гарантий.

Она закрыла глаза, и слёзы снова потекли по её щекам.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, скажите мне, кто я. Как меня зовут. Где я живу. Я ничего не помню. Ничего.

Следователь смотрел на неё долго, очень долго. Потом вздохнул и открыл папку.

— Ваше имя — Морана Синклер, — сказал он, и это имя прозвучало как приговор, как клеймо, как та самая правда, от которой невозможно убежать. — Девятнадцать лет. Студентка. По предварительным данным, у вас есть психическое расстройство. Шизофрения. С паранойей. Вам уже ставили этот диагноз?

Она смотрела на него, и в её глазах — синих, расширенных, полных ужаса — было столько боли, столько непонимания, столько той самой, детской растерянности, что даже он, видавший виды, на секунду замер.

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не помню.

— Вас лечили? — продолжил следователь, не обращая внимания на её состояние. — Вы принимали лекарства?

— Я не помню, — повторила она.

— Тогда, — сказал следователь, закрывая папку, — у меня для вас плохие новости. В тюрьму вас не посадят. Вы явно невменяемы. Но психиатрическая клиника — это вполне реально. Суд, скорее всего, направит вас на принудительное лечение.

Она смотрела на него, и внутри неё поднималась волна — не страха, не отчаяния, а той самой, ледяной пустоты, которая была страшнее любых эмоций.

— Психиатрическая клиника, — повторила она, и это слово прозвучало как приговор, как клеймо, как та самая правда, от которой невозможно убежать.

— Да, — кивнул следователь. — И, скорее всего, пожизненно. Учитывая, что вы убили человека и представляете опасность для общества.

Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу. Не от обиды — от того, что она ничего не помнила. Не могла защитить себя. Не могла сказать, что это неправда.

— Я не убивала, — прошептала она. — Я не убивала.

— Докажите, — ответил следователь и вышел из комнаты.

Часть третья: Смирение

Она сидела в камере предварительного заключения — маленькой, тесной, с койкой, раковиной и унитазом. Голова гудела, всё тело болело, а в голове была только пустота. Абсолютная, кристальная, бесконечная пустота, в которой не было ничего — ни воспоминаний, ни надежды, ни даже страха.

К ней приходили врачи. Задавали вопросы. Смотрели на неё сквозь увеличительные стёкла очков. Что-то записывали. Кто-то сказал, что у неё острая реакция на стресс, что память может вернуться, а может и нет. Кто-то сказал, что ей нужна госпитализация. Кто-то сказал, что она опасна.

Она не сопротивлялась. Не спорила. Не просила о помощи. Просто сидела и смотрела в одну точку, и в её глазах было столько пустоты, что даже врачи, привыкшие ко всему, отводили взгляды.

Ей принесли бумаги. Она подписала их, не читая. Ей сказали, что её направляют на принудительное лечение. Она кивнула. Ей сказали, что она убила человека. Она не ответила.

— Вы понимаете, что происходит? — спросил её кто-то из полицейских.

— Я убила человека, — ответила она, и в её голосе не было эмоций. — У меня шизофрения. Я опасна. Меня нужно изолировать.

Она говорила это так спокойно, так ровно, как будто речь шла о ком-то другом. И в этом спокойствии было что-то пугающее — что-то, от чего даже видавшие виды полицейские чувствовали себя не в своей тарелке.

Её посадили в машину и повезли. Она не знала, куда. Не спрашивала. Просто сидела, прижавшись к холодному стеклу, и смотрела на проплывающий мимо город. Огни, дома, машины — всё это было чужим, незнакомым, не имеющим к ней никакого отношения.

Она не знала, как её зовут. Не знала, сколько ей лет. Не знала, где её дом. Не знала, есть ли у неё семья. Только пустота. Только эта ледяная, всепоглощающая пустота, которая, казалось, въелась в каждую клетку её тела, делая её похожей не на человека, а на тень, на призрак, на то самое ничто, которое она носила в себе всю жизнь — сама не зная этого.

Психиатрическая клиника встретила её белыми стенами, запахом лекарств и той особенной, больничной тишиной, которая бывает в местах, где люди теряют рассудок. Её провели по длинному коридору, мимо закрытых дверей, за которыми слышались голоса — чьи-то крики, чей-то плач, чей-то бессвязный шёпот.

— Сюда.

Её втолкнули в палату — маленькую, с койкой, тумбочкой и решёткой на окне. Она села на кровать, обхватила колени руками и замерла, глядя в одну точку.

— Имя! — рявкнула медсестра, заглядывая в палату.

— Не помню, — ответила она.

— Как не помнишь?

— Я ничего не помню.

Медсестра покачала головой и ушла.

Морана сидела на кровати, и в её голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто. Только одна мысль, пульсирующая, как открытая рана: «Я убила человека. Я — убийца. У меня шизофрения. Я опасна».

Она не знала, правда ли это. Не могла проверить. Не могла вспомнить. Но смирилась. Приняла эту ложь, потому что не было сил бороться. Не было памяти. Не было надежды.

Она легла на койку, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Сон пришёл быстро — тяжёлый, чёрный, без сновидений.

А где-то в этом городе, на другой стороне, двое демонов искали её, не зная, что она уже за решёткой, в палате с решёткой на окне, и что её сознание — пусто.