Чай и забота в саркастической обёртке

Часть двадцать восьмая: Порог

Машина остановилась у знакомого дома — того самого, где Морана снимала свою маленькую квартиру, того самого, откуда несколько часов назад она выбежала в ужасе, спасаясь от кошмара, который теперь, казалось, преследовал её по пятам. Ночной двор был пуст, только редкие фонари отбрасывали на мокрый асфальт причудливые тени, да где-то вдалеке слышался шум проезжающих машин.

Малкольм заглушил двигатель, повернулся к ней и, не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения, вышел из машины, обошёл её и открыл дверцу со стороны пассажира.

— Вылезай, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — И без глупостей. Я провожу тебя до квартиры, удостоверюсь, что ты не рухнешь в обморок по дороге, и только после этого с чистой совестью поеду домой досматривать сны о вечном.

Морана хотела возразить, хотела сказать, что справится сама, что не нужно, что она уже достаточно его обременила за этот вечер. Но слова застряли где-то в горле, разбились о ком, что стоял там, и она только кивнула, позволяя ему помочь себе выйти из машины.

Ноги дрожали так сильно, что, казалось, ещё немного — и они подкосятся, отправляя её на холодный асфальт. Но Малкольм, словно предвидя это, подхватил её под локоть — не грубо, но достаточно крепко, чтобы она чувствовала опору.

— Идём, мелюзга, — сказал он, и в его голосе, несмотря на привычный сарказм, прозвучала та особенная, почти нежная нотка, которую она слышала от него только раз — когда он вытаскивал её из полицейского участка. — Твои хоромы, кажется, на третьем?

— На третьем, — эхом отозвалась она, позволяя вести себя к подъезду.

Лифт не работал — как всегда в этом доме, где управляющая компания экономила на всём, включая элементарное обслуживание. Они поднимались по лестнице медленно, очень медленно, потому что каждый шаг давался Моране с чудовищным трудом. Малкольм не торопил, не подгонял, только поддерживал, и в этом молчаливом сопровождении было что-то такое, от чего на глаза снова наворачивались слёзы.

Она не плакала. Сдерживала из последних сил.

Третий этаж. Её дверь. Та самая, на которой ещё утром лежало то, что заставило её сердце остановиться. Сейчас там было пусто — полицейские, видимо, убрали всё, что могло напоминать о случившемся. Только маленькое тёмное пятно на полу напоминало о том, что здесь произошло что-то страшное.

Морана отвела взгляд. Не могла смотреть.

Ключи дрожали в руках так сильно, что она никак не могла попасть в замочную скважину. Малкольм, вздохнув, забрал у неё связку, открыл дверь сам и, пропустив её вперёд, вошёл следом, даже не спросив разрешения.

— Ну и берлога, — прокомментировал он, оглядывая прихожую, которая на самом деле была просто крошечным пространством, где едва помещались вешалка и обувная полка. — Скромно, но со вкусом. Прямо как ты.

Морана не ответила. Просто стояла посреди прихожей, не в силах сделать следующий шаг, не в силах даже снять эту проклятую, пропитанную копотью одежду, которая, казалось, въелась в кожу.

Малкольм посмотрел на неё, покачал головой и, не говоря ни слова, взял её за плечи и буквально довёл до дивана в крошечной гостиной. Усадил, как ребёнка, который не может сам сидеть.

— Сиди, — скомандовал он. — И не вздумай вставать. Сейчас я тут похозяйничаю, а ты будешь сидеть и делать вид, что тебе всё равно. Договорились?

Она кивнула, не в силах возражать.

Часть двадцать девятая: Хозяин положения

Малкольм осмотрелся. Квартира была маленькой, но удивительно уютной — светлые стены, несколько полок с книгами, на стенах — её рисунки, те самые, с ангелами и демонами, которые она никогда никому не показывала. На журнальном столике — блокноты, карандаши, какие-то наброски. На подоконнике — горшок с засохшим цветком, который она забывала поливать.

— Творческий беспорядок, — констатировал он, проходя на кухню, которая была размером с его ванную. — Ладно, хоть не свинарник.

Он включил чайник, нашёл в шкафчиках чай — обычный, чёрный, без всяких изысков — и заварник. Пока вода грелась, он вернулся в гостиную, где Морана сидела всё в той же позе, уставившись в одну точку.

— Слушай, — сказал он, садясь напротив, — может, тебе чего покрепче? У меня с собой, правда, ничего нет, но могу сгонять до круглосуточного.

— Нет, — ответила Морана, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я не пью. Никогда.

— Совсем? — удивился Малкольм. — Даже по праздникам?

— Даже по праздникам, — подтвердила она. — Не люблю терять контроль.

— Мудро, — кивнул он. — Для твоего возраста — очень мудро. Хотя, признаться, я ожидал, что ты окажешься той ещё оторвой, когда ты позвонила из полиции. Думал, ну всё, дорвалась девчонка до свободы, теперь будет тусоваться, пить, гулять...

Морана, несмотря на всё, слабо улыбнулась.

— Разочарована? — спросила она.

— Скорее удивлён, — честно ответил Малкольм. — Ты вообще не вписываешься в свой возраст. В хорошем смысле. Большинство твоих сверстников только и думают, как бы повеселиться, а ты... ты живёшь как монахиня. Работа, учёба, рисование. И всё.

— Это плохо? — спросила она.

— Это... непривычно, — пожал он плечами. — Но не плохо. Просто я никак не могу тебя раскусить. Ты для меня загадка, Морана. А я не люблю загадки.

Чайник закипел. Малкольм поднялся, заварил чай, принёс две кружки — одну поставил перед ней, вторую взял себе. Сел напротив, отхлебнул, поморщился.

— Без сахара, — констатировал он. — Ты вообще сладкое любишь?

— Не очень, — ответила она, беря кружку в руки. Тепло разливалось по ладоням, и это было первое приятное ощущение за весь этот бесконечный, кошмарный день.

— Идеальная девушка, — усмехнулся Малкольм. — Не пьёт, не курит, сладкое не любит, по тусовкам не ходит. Прямо мечта, а не человек.

— Я не идеальная, — тихо сказала Морана, и в её голосе прозвучала та особенная, горькая нотка, которая появлялась, когда она думала о прошлом. — Просто... у меня были причины научиться контролировать себя.

— Понимаю, — кивнул Малкольм, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Ладно, не будем о грустном. Давай-ка я отправлю тебя в душ. Ты сейчас похожа на пугало, которое всю ночь бродило по болотам. Умойся, приведи себя в порядок, а я пока тут посижу, постерегу.

Морана посмотрела на него с сомнением.

— Вы не уйдёте? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, детская неуверенность, которая бывает у людей, боящихся остаться одних.

— Не уйду, — пообещал Малкольм. — Куда я денусь. Иди уже. А то на тебя смотреть страшно.

Она поднялась, пошатываясь, и направилась в ванную. На пороге обернулась.

— Спасибо, — сказала она просто.

— Иди уже, — отмахнулся он. — А то я тут заскучаю без твоего общества.

Часть тридцатая: Звонок

Как только дверь ванной закрылась, и оттуда послышался шум воды, телефон Малкольма завибрировал. Он взглянул на экран — Аш.

— Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — лениво, с лёгкой насмешкой.

— Ну что? — спросил Аш без предисловий. — Как там твоя беглая уборщица?

— В порядке, — ответил Малкольм, откидываясь на спинку дивана и оглядывая комнату. — Жива, цела, почти невредима. Сейчас в душе отмокает.

— Что случилось-то?

— Пожар, — коротко сказал Малкольм. — В мастерской, где они готовили какую-то выставку. Несчастный случай. Несколько человек погибли. Она пыталась спасти подругу, но не смогла. В панике сбежала, полиция её задержала. Пришлось подключать тяжёлую артиллерию.

— Тяжёлую артиллерию? — переспросил Аш, и в его голосе прозвучала усмешка. — Ты что, включил обаяние?

— А ты как думаешь? — усмехнулся Малкольм. — Пришлось. А то эти идиоты готовы были повесить на неё всех собак. Девчонка и так на грани, а они с ней как с преступницей.

— И как, сработало?

— Ещё бы. Теперь она чиста перед законом. Никаких обвинений, никаких вызовов. Всё забыто.

— А ты, я смотрю, прямо рыцарь в сияющих доспехах, — заметил Аш. — Обычно ты не лезешь в такие дела.

— Обычно — да, — согласился Малкольм. — Но она... она другая. Не знаю, как объяснить. Просто не смог пройти мимо.

— Понял, — сказал Аш. — Ладно, бывай. Если что — звони.

— Ага.

Малкольм отключился и убрал телефон. Взгляд его упал на рисунки на стенах — те самые, с ангелами и демонами, которые Морана рисовала в свободное время. Он подошёл поближе, всмотрелся.

— Интересно, — пробормотал он себе под нос. — Очень интересно.

В этих рисунках было что-то, что цепляло за живое. Что-то, что говорило о понимании, о знании, которое не могло быть просто так.

Он вернулся на диван и задумался. Кто ты, Морана? И почему я не могу перестать о тебе думать?

Шум воды стих. Через несколько минут дверь ванной открылась, и вышла Морана — в длинном халате, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце. Она выглядела лучше — не такой испуганной, не такой потерянной.

— Я всё слышала, — сказала она тихо. — Спасибо.

— За что? — удивился Малкольм.

— За то, что не бросили. За то, что помогли. За то, что... просто были рядом.

Малкольм посмотрел на неё долгим взглядом и улыбнулся — той самой, своей коронной улыбкой, за которой обычно скрывалось что-то опасное, но сейчас в ней было только тепло.

— Не за что, мелюзга, — ответил он. — А теперь ложись спать. Завтра новый день. И он будет лучше, чем сегодня. Обещаю.

Морана кивнула и, не говоря ни слова, ушла в спальню.

Малкольм остался сидеть в гостиной, глядя на рисунки на стенах и думая о том, что эта девушка — не просто его уборщица. Что-то в ней было. Что-то важное.

Что-то, что он должен был понять.

Но это будет завтра. А пока — ночь. Тишина. И эта странная, хрупкая надежда на то, что всё будет хорошо.