Глава: Тишина двоих

Часть восемьдесят четвёртая: После ухода

Дверь за Ашем и Клэр закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и в квартире воцарилась та особенная, тягучая тишина, которая бывает, когда двое людей остаются наедине после того, как их мир перевернулся с ног на голову, и ни один из них не знает, что делать дальше, как смотреть друг на друга, как дышать в одном пространстве, не разрушая эту хрупкую, почти нереальную реальность.

Морана стояла посреди гостиной, и её руки, только что спокойно лежавшие на коленях, вдруг начали жить своей жизнью — теребить край свитера, касаться волос, сжиматься в кулаки и разжиматься снова. Она переминалась с ноги на ногу, делала шаг к кухне, останавливалась, возвращалась обратно, и в каждом её движении чувствовалась та особенная, нервная энергия, которая бывает у людей, когда они не знают, куда себя деть, чем занять руки, как унять этот внутренний, предательский мандраж, разливающийся по всему телу.

— Может... — начала она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, — чай? Или кофе? Я могу сделать...

Она говорила это, уже направляясь на кухню, но на полпути остановилась, обернулась, посмотрела на него, и в её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — было столько растерянности, столько этого нервного, лихорадочного желания чем-то себя занять, что у Малкольма внутри всё переворачивалось.

— Морана, — сказал он, и голос его прозвучал низко, с той особенной, хриплой ноткой, которая появлялась, когда он терял контроль над собой. — Сядь.

— Я не могу сидеть, — ответила она, и в её голосе прозвучала такая знакомая, такая родная нотка упрямства. — Я должна... мне нужно...

Она снова двинулась к кухне, потом обратно, потом снова, и её метания по маленькой комнате напоминали движения птицы в клетке — той самой, которая бьётся о прутья, не понимая, что выход не там, где она ищет.

Малкольм смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Та самая, которую он так старательно пытался подавить все эти часы, все эти минуты, все эти бесконечные секунды, проведённые рядом с ней. Он хотел подойти. Хотел схватить её за плечи, усадить, заставить замереть, перестать метаться, перестать терзать себя и его этим бессмысленным, нервным танцем. Хотел отодвинуть её — подальше, на безопасное расстояние, туда, где он не сможет её коснуться, где его демоническая сущность не будет рваться наружу, требуя, желая, сходя с ума.

Но не мог.

Не мог подойти. Не мог отодвинуть. Не мог сделать ничего, кроме как стоять, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами, и смотреть, как она мечется, как её волосы развеваются при каждом повороте, как её губы шепчут что-то неслышное, как её руки — такие тонкие, такие изящные — сжимаются и разжимаются в такт её дыханию.

— Морана, — повторил он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые обычно заставляли людей подчиняться. — Сядь. Пожалуйста.

Она замерла. Посмотрела на него. В её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — было столько всего, что он на секунду забыл, как дышать. Страх? Нет, не страх. Растерянность? Да, может быть. И что-то ещё, чему он не мог дать названия, но что делало этот взгляд почти невыносимым.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как... как быть.

Это было последней каплей.

Малкольм рванул к ней. Не думая, не анализируя, не взвешивая риски. Просто рванул, как тот самый зверь, который наконец-то сорвался с цепи, как лавина, как ураган, как всё то, что он так долго в себе сдерживал.

Он схватил её за плечи, притянул к себе, прижал так крепко, что, казалось, ещё немного — и кости хрустнут. Его руки, сильные, дрожащие от напряжения, сжимали её, не давая пошевелиться, не давая дышать, не давая думать.

— Замри, — выдохнул он ей в макушку, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось ему с чудовищным трудом. — Просто замри. Перестань метаться. Перестань дёргаться. Просто... будь.

Она замерла. Её тело, ещё секунду назад такое напряжённое, такое готовое к бегству, вдруг обмякло в его руках, и она, обессиленная, прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Он чувствовал, как её дыхание — частое, прерывистое — касается его кожи сквозь тонкую ткань рубашки. Чувствовал, как её сердце колотится где-то там, под рёбрами, в унисон с его собственным.

— Выдохни, — прошептал он, и его губы коснулись её волос. — Просто выдохни.

Она выдохнула. Длинно, судорожно, со всхлипом. И замерла окончательно.

А внутри него всё рушилось. Ломалось. Терзало и металось.

Он стоял, обнимая её, чувствуя её тепло, её запах, её присутствие, и понимал только одно: он не может отпустить. Не может оттолкнуть. Не может сделать ничего, кроме как стоять здесь, в этой маленькой, тесной квартире, и держать её в своих руках, как самое дорогое, что у него есть.

Его руки дрожали. Всё тело дрожало. Он провёл ладонью по её спине — осторожно, почти невесомо, словно боясь, что она рассыплется от одного прикосновения. Пальцы коснулись её волос — мягких, светлых, пахнущих тем шампунем, который она использовала, тем самым, который он запомнил ещё с первой ночи, когда привёз её домой после полиции.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, и этот звук, такой простой, такой человеческий, вырвался из него помимо воли. — Тш-ш-ш, маленькая. Я здесь.

Он гладил её по голове, по спине, по плечам, и каждое его прикосновение было таким осторожным, таким бережным, таким непохожим на того Малкольма, которого она знала — циничного, саркастичного, вечно насмехающегося над всем и вся.

— Я не могу, — прошептал он одними губами, и в этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, что он сам испугался. — Не могу отпустить. Не могу оттолкнуть. Не могу...

Он замолчал, потому что слова застряли где-то в горле, разбились о ком, что стоял там, превратились в тот самый, беззвучный крик, который рвался наружу.

А она молчала. Просто стояла в его объятиях, прижавшись к нему, и её тело, такое тёплое, такое живое, такое настоящее, постепенно переставало дрожать, расслаблялось, доверялось.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Её глаза — тёмно-синие, как сапфиры — смотрели на него с таким доверием, с такой благодарностью, с такой... нежностью, что у него сердце разрывалось на части.

— Морана, — выдохнул он, и её имя прозвучало как молитва, как проклятие, как вопрос, на который не было ответа.

Она не ответила. Только смотрела на него, и в её взгляде было столько всего, что он, не выдержав, закрыл глаза.

А когда открыл, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её.

Он коснулся кончиком носа её носа. Легко, почти невесомо, как касаются самого дорогого, что есть в жизни. Это было не поцелуй — просто прикосновение, просто жест, просто эта отчаянная попытка быть рядом, чувствовать, дышать одним воздухом.

Она вздрогнула. Не от страха — от того особенного, щемящего чувства, которое разлилось по всему телу, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.

Он отстранился на секунду, посмотрел в её глаза, ища в них ответ, ища разрешение, ища хоть что-то, что могло бы его остановить.

Не нашёл.

Тогда его губы коснулись её виска. Нежно, осторожно, как целуют самое хрупкое, что есть в этом мире. Потом — линии челюсти, той самой, изящной, точеной, которую он разглядывал столько раз, когда она, не зная об этом, убиралась в его пентхаусе. Потом — шеи, там, где билась жилка, пульсировала жизнь, такая настоящая, такая живая.

Она замерла. Её дыхание, и без того частое, стало ещё более прерывистым. Её руки, висевшие вдоль тела, вдруг поднялись и легли ему на грудь — не отталкивая, а просто касаясь, изучая, принимая.

Его ладони скользнули по её плечам — таким хрупким, таким беззащитным. Пальцы пробежали по ключицам, обрисовывая их линию, запоминая каждый изгиб, каждую впадинку. Он гладил её волосы — светлые, мягкие, рассыпавшиеся по плечам, — и этот жест, такой простой, такой человеческий, был для него откровением.

Для неё это тоже было впервые. Никто никогда не касался её так. Никто никогда не смотрел на неё с такой нежностью, с такой болью, с такой отчаянной, невыносимой тягой. Она чувствовала, как по коже бегут мурашки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри разливается то самое, невыразимое тепло, которое невозможно описать словами.

А он чувствовал её эмоции каждой клеткой своего древнего, израненного существа. Они текли в него непрерывным потоком — удивление, смешанное с нежностью; страх, что это сон, что это не может быть реальностью; благодарность, такая чистая, такая искренняя; и где-то глубоко, на самом дне, зарождающееся желание — такое же чистое, такое же невинное, такое же прекрасное.

Этот коктейль был настолько сильным, настолько концентрированным, что у Малкольма перехватывало дыхание. Он пил её эмоции, как самое изысканное вино, как наркотик, как ту самую зависимость, о которой предупреждал себя всю ночь. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было невыносимо.

Он хотел больше. Ещё. И ещё. И ещё.

Его губы снова нашли её губы.

Этот поцелуй был другим — не тем, отчаянным, диким, что случился на трассе. Медленным. Изучающим. Осторожным. Он касался её губ своими, пробовал их на вкус, запоминал их мягкость, их тепло. Она отвечала — неуверенно, робко, но отвечала, и это было самым прекрасным, что он когда-либо чувствовал.

Глубина поцелуя нарастала с каждой секундой. То, что начиналось как лёгкое прикосновение, становилось всё более настойчивым, всё более требовательным, всё более отчаянным. Он чувствовал, как её руки скользят по его груди, вверх, к плечам, обвивают шею. Чувствовал, как её пальцы зарываются в его волосы. Чувствовал, как её тело прижимается к нему, ища ещё больше близости, ещё больше тепла, ещё больше его.

Внутри него боролись два чувства. Желание — острое, жгучее, всепоглощающее — требовало большего. Требовало продолжить, углубить, взять всё, что она может дать. И страх — ледяной, парализующий — кричал, что нужно остановиться, что он не имеет права, что он сломает её, испортит, уничтожит.

— Морана, — выдохнул он в её губы, и в этом выдохе было столько всего, что она, услышав его, только крепче прижалась к нему.

Она не ответила словами. Только посмотрела на него — и в этом взгляде было столько доверия, столько принятия, столько той самой, невыразимой нежности, что он понял: выбор уже сделан.

Не им.

Ей.

И это было страшнее всего.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу. — Что ты со мной делаешь, Морана?

Она улыбнулась — той самой, редкой улыбкой, от которой у него сердце замирало.

— Ничего, — прошептала она в ответ. — Просто... просто будь.

Он закрыл глаза и позволил себе на секунду — всего на секунду — поверить, что всё будет хорошо.

Что он сможет.

Что они смогут.

Что этот хрупкий, светлый мир, который она носила в себе, не разобьётся о его демоническую сущность.

Он обнял её крепче и замер, чувствуя, как её дыхание выравнивается, как её тело расслабляется в его руках, как возвращается тот самый, хрупкий покой, которого не было у него никогда.

— Спасибо, — прошептал он одними губами.

Она не ответила. Только прижалась к нему ещё теснее.

И этого было достаточно.