Глава: Ложь во спасение

Часть девяносто девятая: Водоворот вопросов

Дверь за ангелом захлопнулась с тем особенным, глухим звуком, который бывает, когда за ней остаётся нечто чужеродное, враждебное, то, чему не место в этом пространстве. Малкольм стоял, прислонившись спиной к этой самой двери, и чувствовал, как бешено колотится сердце — не от страха, от той чудовищной, всепоглощающей ярости, которая всё ещё клокотала где-то в глубине, готовая вырваться в любую секунду, стоило только ослабить контроль.

Морана выскочила из спальни, и в её руках, в этих тонких, изящных пальцах художницы, всё ещё был зажат пистолет — чёрный, тяжёлый, абсолютно чужеродный в этом пространстве, где обычно царили только краски, карандаши и книги. Она смотрела на него расширенными глазами, в которых плескалась такая буря, такой ураган эмоций, что у него самого на секунду перехватило дыхание.

— Кто это был? — выдохнула она, и слова вылетали из неё пулемётной очередью, не давая ему и шанса вставить хоть одно. — Зачем пистолет? Почему ты мне его дал? Кто-то пришёл за мной? Они знают? Они в курсе, да? Все уже знают?

Он шагнул к ней, пытаясь забрать пистолет, но она, не замечая этого, продолжала сыпать вопросами, и каждый новый был страшнее предыдущего, каждый врезался в него, как нож, как осколок, как напоминание о том, что она имеет право знать правду, но эта правда могла её убить.

— Морана, — начал он, забирая наконец пистолет из её ослабевших пальцев и отбрасывая его в сторону, — послушай меня...

— Это были ангелы? — перебила она, и в её голосе зазвенели истерические нотки. — Они пришли за мной? Они хотят меня убить? Поэтому ты дал мне оружие? Поэтому...

— Морана! — рявкнул он, и его голос, усиленный той самой демонической мощью, заставил её замолчать на секунду. Но только на секунду.

— Почему ты не отвечаешь? — выдохнула она, и в её глазах — сапфировых, бездонных, сейчас казавшихся почти чёрными от расширенных зрачков — блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Кто это был? Зачем такие меры? Пистолет, Малкольм! Пистолет! Это же не шутки!

Он схватил её за плечи — осторожно, но крепко, заставляя смотреть на себя, заставляя остановиться, заставляя хотя бы на секунду перестать метаться в этом водовороте страха и непонимания.

— Никто тебя не тронет, — сказал он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая обычно заставляла людей подчиняться. — Слышишь? Никто. Никогда. Это была просто... мера безопасности. Предосторожность. Не больше.

— Какая мера? — выкрикнула она, пытаясь вырваться из его рук. — Какая, к чёрту, предосторожность, если ты даёшь мне пистолет и говоришь стрелять, если это будешь не ты?! Это не предосторожность, Малкольм! Это...

Она не договорила. Потому что он прижал её к себе и поцеловал.

Это был не тот нежный, романтичный поцелуй, которым обмениваются влюблённые после признаний. Это было нечто совершенно иное — дикое, жадное, почти отчаянное. Его губы впились в её с такой силой, с такой жаждой, с такой невыносимой потребностью заткнуть этот поток вопросов, остановить эту панику, заставить её замолчать хотя бы на минуту.

Его язык скользнул в её рот, властный, требовательный, не оставляющий выбора. Он целовал её глубоко, проникающе, с той особенной, демонической страстью, которая заставляла забывать обо всём на свете. Это был поцелуй, который высасывал все мысли, все страхи, все вопросы, оставляя только ощущение — его губ, его языка, его рук, сжимающих её талию, прижимающих к себе так тесно, что, казалось, ещё немного — и они сольются в одно целое.

Она замерла на секунду, ошеломлённая этим напором, этой внезапной, обжигающей страстью. А потом — ответила. Не думая, не анализируя, просто повинуясь тому самому, первобытному инстинкту, который был сильнее любых страхов. Её руки взлетели, запутались в его волосах, притягивая ближе, и она ответила на этот поцелуй с той же жадностью, с той же отчаянной потребностью быть рядом, чувствовать его, забыться в нём.

Он углубил поцелуй, и его язык двигался в её рту с той особенной, настойчивой ритмикой, которая заставляла её забывать, как дышать. Он целовал её так, будто хотел высосать из неё все страхи, все сомнения, всю ту чудовищную правду, которая могла её убить. Это был поцелуй-наркотик, поцелуй-забвение, поцелуй, который должен был заставить её поверить, что всё хорошо, что она в безопасности, что никто и никогда её не тронет.

Когда он наконец оторвался от неё, она тяжело дышала, прижимаясь лбом к его груди, и её тело, ещё минуту назад напряжённое, как струна, постепенно расслаблялось.

— Клянусь, — прошептал он, уткнувшись губами в её макушку. — Клянусь тебе, что больше никого не будет. Ни ангелов, ни демонов, никого. Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду.

— Но они... — начала она, пытаясь поднять голову, но он не дал, прижимая её крепче.

— Никого нет, — соврал он, и ложь эта была такой же чёрной, как его крылья, такой же тяжёлой, как его грехи. — Кроме Аша, Клэр и той сумасшедшей Лиры, о тебе никто не знает. И не узнает. Я прослежу.

Он знал, что это ложь. Знал, что ангелы уже в курсе. Знал, что война может начаться в любую минуту. Но сейчас, в этот момент, глядя на неё, такую испуганную, такую потерянную, такую хрупкую, он не мог сказать ей правду. Не мог втянуть её в этот ад раньше времени.

— Обещаешь? — прошептала она, и в её голосе прозвучала та особенная, детская интонация, которая бывает у людей, когда они очень хотят верить, даже зная, что обещание может быть ложным.

— Обещаю, — ответил он, целуя её в висок.

Она выдохнула. Длинно, судорожно, со всхлипом. И прижалась к нему ещё теснее.

— Я испугалась, — прошептала она. — Очень.

— Знаю, — ответил он. — Прости. Я не хотел тебя пугать. Просто... просто так надо.

— Зачем? — спросила она, и в её голосе не было требовательности — только усталость.

— Затем, что ты дорога мне, — ответил он просто. — Затем, что я не вынесу, если с тобой что-то случится.

Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах — сапфировых, бездонных, сейчас чуть влажных от сдерживаемых слёз — было столько всего, что он тонул, захлёбывался, терял себя.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже не вынесу, если с тобой что-то случится.

Он улыбнулся — той самой, кривой усмешкой, за которой прятал всё.