Глава 18: Осознание

Машина выехала за ворота клиники "Хейвенвью" в 8:47 утра. Векс не оглядывался — он вообще старался не смотреть в зеркала заднего вида, потому что серое, промозглое здание, которое он покидал, вызывало у него такое омерзение, что хотелось выжечь его из памяти вместе с запахом хлорки, мочи и той сладковатой, тошнотворной вони, которой пропитались стены.

Он ехал по пустынной дороге, вдоль скалистого берега, где холодное Северное море билось о камни с той особенной, методичной яростью, которая, казалось, длилась уже тысячелетия и будет длиться вечно. Ветер завывал за окном, и этот звук, такой монотонный, такой успокаивающий, почти заглушал тот внутренний голос, который настойчиво твердил: ты что-то упустил. Ты что-то важное упустил, идиот.

Векс проигнорировал этот голос, как делал всегда. Он был демоном-информатором, и одна из главных его профессиональных деформаций заключалась в том, что он никогда не сомневался в собственных выводах. Если он проверил, значит — чисто. Если он сказал, что клиника обычная, значит — так и есть.

Но всё же, прежде чем окончательно убрать Леруик из списка, он решил всмотреться в лицо, которое Малкольм разослал всем демонам три недели назад. Он видел этот портрет мельком — тогда он показался ему просто очередным лицом, одной из многих потерянных душ, которые ищут демоны по всему миру. Но сейчас, за рулём, на пустой дороге, когда до Эдинбурга было ещё шесть часов езды, а делать, кроме как думать, было нечего, он достал телефон и открыл фотографию.

Морана Синклер.

Светлые волосы, собранные в небрежный хвост. Синие глаза, такие светлые, что они казались почти прозрачными. Улыбка — нежная, немного застенчивая, с той особенной, едва уловимой печалью, которая бывает у художников, рисующих слишком много ангелов и демонов.

Векс смотрел на это лицо — спокойное, почти ангельское, — и где-то в глубине его сознания начинала разгораться та самая, холодная, липкая паника, которую он не испытывал уже несколько столетий. Что-то щёлкало, переключалось, не желало складываться в ту картину, которую он выстроил за восемь дней наблюдения.

Хрупкая тихая девочка с сапфировыми глазами. Которая никогда не плачет. Которая рисует демонов. Которая не боится Малкольма. Которая работает у него уборщицей просто потому, что ей так удобно.

И та девушка в клинике. Та, что назвала его подделкой. Та, у которой в глазах — синих, холодных, острых, как битое стекло, — не было ничего от той нежности, что светилась на этом фото. Та, которая вела себя так, будто потеряла всё, что можно потерять, и теперь её не волнуют ни браслеты с током, ни угрозы подвала, ни равнодушные санитары.

Та, которую он обозвал сукой.

Векс нажал на тормоз так резко, что машина заскользила по мокрому асфальту, вильнула, чуть не уходя в кювет, и остановилась посреди пустой трассы, прямо напротив скал, на которые с яростью обрушивались волны. Он смотрел на фотографию, и его пальцы — тонкие, длинные, с идеальными ногтями, которые он, как и многие демоны, поддерживал в безупречном состоянии просто по привычке, — начали дрожать.

— Да нет, — прошептал он одними губами, вглядываясь в сапфировые глаза. — Нет, блять, не может быть.

Но могло.

Это была она. Та же форма лица, те же скулы, те же губы — только не было улыбки, только пустота и холод, только та особенная, вызывающая злость, которая проступала в каждом жесте, в каждом слове, во взгляде, который говорил: ты никто, иди мимо, нечего тут делать, клоун в командировке.

Векс уронил телефон на пассажирское сиденье, сжал руль так, что побелели костяшки, и замер, глядя вперёд, на море, которое простиралось до самого горизонта, серое, безжалостное, беспредельное.

— Я нашёл её, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, как будто он не пил несколько дней, хотя до ближайшего города было пятнадцать минут езды. — Она там. В этой гребаной дурке. В этой бетонной коробке для умалишённых.

Он не знал, почему осознание пришло только сейчас. Может, потому что в клинике он не смотрел на пациентов как на людей — он смотрел на них как на объекты, как на часть системы, которую нужно проверить. Может, потому что она была другой — не пустой, не заторможенной, не сломленной таблетками. А может, потому что он просто не хотел верить, что тот, кого он считал обычным техником, случайно наткнулся на главную цель Малкольма в коридоре третьего этажа.

— Всем постам, — заорал он в рацию, срывая её с пояса трясущимися руками. — Срочно, бегом, я нашел ее. В Леруике. В психиатрической клинике "Хейвенвью". Она там. Блять, девчонка у них, суки, на ней браслеты, шоковая терапия, блять, спасибо, что не лоботомия, я сам нашел ее случайно. Свяжитесь с Малкольмом. И мягко, слышите? Мягко, потому что он разнесет всё в пух и прах, особенно если учесть, какие тут методы лечения.

Он перевёл дыхание, и рация захрипела — сигнал в этом проклятом месте был отвратительным, горы, ветер, северное море создавали помехи, которые превращали связь в тошнотворный, прерывистый шёпот.

— Векс, повтори, — раздался голос Аша, искажённый помехами, но узнаваемый. — Что значит нашёл? Кого нашёл?

— Морану, — рявкнул Векс, срывая голос, и ударил рукой по рулю так, что пластик треснул. — Девчонку Малкольма. Я с ней разговаривал, блять. Она мне нагрубила, назвала подделкой, сказала, что пропуск фальшивый — и она была права, потому что я пришёл под видом техника, а техники там не ждали, и она это поняла, поняла за секунду. Она там. В пижаме, в браслетах, с этим пустым, злым взглядом, которого я раньше не видел, потому что не видел её раньше вообще, но теперь посмотрел фото и...

Он замолчал, потому что голос сорвался. Демоны не плачут. У них нет этой роскоши, этой потребности, этой физиологической разрядки, которая доступна людям. Но Векс сейчас, сидя в машине на пустынной северной трассе, чувствовал, как в груди распускается что-то, похожее на удушье — как будто его собственные внутренности начали сжиматься, перекручиваться, мешать дышать.

— Что с ней? — спросил Аш, и в его голосе появилась та особая сталь, которая бывает у демонов, когда речь идёт о серьёзных вещах. — Ты видел её? Говорил? В каком она состоянии?

— В поганом, — выплюнул Векс, вытирая лицо — зачем? На нём не было слёз, просто пот, выступивший от напряжения. — На неё повесили убийство. Она числится особо опасной. Браслеты с током, потому что она агрессивна, хотя на самом деле она просто не сломалась, в отличие от остальных. Её пичкают таблетками. В подвал водили. И знаешь, что самое херовое?

— Что? — спросил Аш.

— От той девчонки, которую все знали, ничего не осталось. Совсем ничего. Только внешность. Она теперь озлобленная стерва, которая посылает всех на хер, включая меня, включая санитаров, включая, наверное, самого главврача. Она не светлая и не тихая. Она колючая, как ёж, и готова укусить любого, кто приблизится.

Векс замолчал, и рация снова зашипела, завыла, заговорила чужими голосами, которые не могли пробиться сквозь помехи.

— Векс, — снова позвал Аш. — Ты там? Мы выезжаем. Оставайся в городе. Не лезь, просто наблюдай.

— Я и не собирался лезть, — огрызнулся Векс, но в его голосе не было уверенности. — У нас договор с ними. «Мост». Они нас не трогают, мы не трогаем их. А если я сейчас полезу, начнётся такое... он знает. Малкольм знает, что будет, если мы нарушим слово.

— Малкольм решит, — ответил Аш. — Твоя задача — быть на месте. Смотреть. Слушать. И не дать ей исчезнуть снова.

Векс отключил рацию, уронил её на сиденье, откинулся на спинку и закрыл глаза. За окном выл ветер. Где-то вдали кричали чайки. Обычный день на краю земли.

Но мир уже начал меняться.

Глава 19: Ярость

Малкольм узнал новость через десять минут после того, как Векс сорвал голос в рацию. Аш позвонил ему на мобильный — не стал писать, не стал откладывать, просто взял и выпалил всё, как есть, потому что в их мире отсрочки и недомолвки стоили жизней.

— Мы нашли её, Малкольм. Она в Леруике. В клинике «Хейвенвью». Векс подтвердил. Он видел её.

Тишина. Такая долгая, такая густая, такая абсолютная, что Аш на секунду подумал, что связь оборвалась. Но потом услышал дыхание — частое, прерывистое, не похожее на привычный ритм демона, который не дышит, если не хочет, а дышит только по привычке, когда нужно звучать по-человечески.

— Малкольм, — позвал Аш. — Ты слышишь?

— Слышу, — ответил Малкольм, и голос его прозвучал так, будто его вытащили из могилы — низко, надтреснуто, с той особенной, хриплой вибрацией, которую Аш слышал от него только однажды: когда похоронил Кейр.

— Векс сказал, она в порядке. Не физически, но...

— В каком смысле — не физически? — рявкнул Малкольм, и в его голосе зазвенела та сталь, которая появлялась только в моменты крайнего напряжения. — Что с ней? Что они с ней сделали?

— Браслеты с током. Таблетки. Изолятор. И... Векс сказал, она стала другой. Жёсткой. Злой.

— Конечно, стала, — усмехнулся Малкольм, но в этой усмешке не было веселья — только горечь. — Она три недели в психушке для убийц, в лапах ангелов, которые клялись, что «помогают людям». Какой она ещё могла стать? Тихой и домашней?

Он замолчал, и Аш слышал, как на том конце провода что-то хрустнуло — Малкольм держал телефон слишком сильно, и пластик не выдерживал давления демонической силы.

— Я сука не связывался с людьми, — заговорил Малкольм, и голос его стал громче, злее, с той особенной, истерической интонацией, которая появляется, когда все барьеры рушатся. — Питался эмоциями, трахал кого хотел, убивал, когда надо, и всё. Никаких отношений. Ничего глубокого. Никаких «я хочу быть рядом, потому что ты делаешь меня человеком». Бред. Чушь собачья.

Аш молчал. Он знал, что сейчас Малкольму не нужны утешения, не нужны советы, не нужна поддержка. Ему нужно было выговориться, выплеснуть ту ярость, которая копилась в нём три недели, пока он переворачивал страну вверх дном в поисках одной единственной девушки.

— Я видел, что случилось с тобой и Клэр, — продолжил Малкольм, и в его голосе зазвенела горечь. — Я видел, как ты чуть не сгорел, когда она пропала. Видел, как ты был готов уничтожить всё, что движется, лишь бы её найти. И я поклялся, что никогда такого не будет. Никогда. Я буду держаться подальше. Буду один. Холодный. Безопасный.

— Но нет, — он рассмеялся — страшным, надрывным смехом, в котором не было веселья. — Втрескался, как последний дурак, в девчонку, которая убирает в моём пентхаусе и рисует демонов по ночам. Втянул её во всю эту кабалу, развязал войну, пообещал защищать — и где она? В психушке для убийц, в лапах тех, с кем я подписал соглашение не лезть в их структуру. Да ещё с браслетами на руках и диагнозом «шизофрения», который ей повесили, чтобы никто не искал.

Он замолчал, и Аш услышал, как что-то грохнуло — Малкольм, вероятно, запустил чем-то в стену. Или стол. Или просто разбил руку об стену, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой ледяной, пустой ярости.

— Яркий пример, Аш, — сказал Малкольм, и голос его стал тише, будто он говорил сам с собой. — Ты и Клэр. У вас получилось. Вы нашли друг друга, разобрались со своими демонами — в прямом и переносном смысле — и теперь живёте. Не без проблем, но живёте. А я? Я создал себе иллюзию, что если не ввязываться, то и не потеряешь. А в итоге потерял больше, чем ты когда-либо терял. Потому что ты хотя бы знал, где искать. А я... я три недели гадал, жива она или нет.

— Малкольм, — начал Аш, но Малкольм перебил его.

— Не надо, — сказал он. — Просто скажи: как мы её вытащим? Соглашение подписано. «Мост» — наши союзники. Если мы нападём на их территорию, война начнётся с новой силой, и тогда пострадают все. Но если мы ничего не сделаем...

— Мы сделаем, — твёрдо сказал Аш. — Но не штурмом. Мы приедем. Поговорим. Объясним, что эта девушка — не их пациентка. Что она — падшая, которая потеряла память, и что её место не в психушке, а под нашей защитой.

— И они согласятся? — усмехнулся Малкольм. — Просто так? Потому что мы попросили?

— У нас есть рычаги, — ответил Аш. — Мы воюем с основными ангелами. «Мост» не хочет войны с нами. Если мы надавим, они пойдут на уступки.

— А если нет?

— Тогда будем решать по ходу, — сказал Аш. — Но сначала — переговоры. На их территории. Мы покажем, что пришли с миром, но готовы ко всему.

Малкольм молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Я выезжаю через час. Собери всех, кто может быть полезен. Я хочу, чтобы к моменту моего приезда в Леруик у меня был полный отчёт о том, что там происходит. С каждым пациентом, с каждым врачом, с каждым санитаром.

— Уже работаем, — ответил Аш.

— И, Аш... — Малкольм помолчал. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не дал мне окончательно спятить эти три недели.

— Не за что, — ответил Аш. — Мы же семья. Как бы демонически это ни звучало.

Глава 20: Прибытие

Леруик встретил демонов холодным, промозглым утром, когда небо сливалось с морем в одно бесконечное, безликое полотно, а ветер, пропитанный солью и холодом, завывал в узких улочках, заставляя ёжиться даже самых стойких.

Колонна из четырёх чёрных внедорожников въехала в город в 9:15 утра, не скрывая своего присутствия. Малкольм сидел в первой машине, и его лицо, освещённое тусклым светом, пробивающимся сквозь тонированные стекла, было непроницаемо, как каменная маска. Но внутри него бушевал ураган — ярость, отчаяние, надежда и страх перемешались в один тугой, невыносимый ком, который можно было разорвать только одним способом — увидеть её. Убедиться, что она жива. Убедиться, что он не опоздал.

На заднем сиденье сидел Аш, и его янтарные глаза скользили по улицам, выхватывая каждую деталь, каждую потенциальную угрозу. Рядом с ним, прижавшись к плечу, — Клэр, бледная, с тёмными кругами под глазами, но с той же стальной решимостью, которая когда-то помогла ей выжить в самых безнадёжных ситуациях.

Векс встретил их на въезде в город, сидя в своей машине на обочине и попивая кофе из картонной кружки — холодный, горький, отвратительный, но бодрящий.

— Ты уверен, что это она? — спросил Аш, открывая дверцу и выходя навстречу. Ветер ударил в лицо, и он, не дрогнув, поправил воротник пальто.

— Абсолютно, — ответил Векс, бросая кружку в мусорный бак. — Я проверил трижды. Фотографии, медицинская карта (ту, что удалось скопировать), показания санитаров, которые её видели. Это она. Морана Синклер. Девятнадцать лет. Обвиняется в непредумышленном убийстве в результате ДТП. Признана невменяемой. Направлена на принудительное лечение в связи с диагнозом «шизофрения, параноидальный тип, с элементами диссоциативной фуги».

— Диагноз, — хмыкнул Малкольм, выходя из машины. — Они ей диагноз повесили. Шизофрения. Как удобно-то. Человек ничего не помнит — значит, болен. Болен — значит, не может защищать себя в суде. Не может защищать — значит, можно делать что угодно.

Он оглядел серые, одинаковые дома Леруика, и в его глазах загорелся тот самый, багровый огонь, который заставлял трепетать целые армии.

— Где эта клиника? — спросил он.

— На окраине, — ответил Векс. — Пятнадцать минут езды. Но туда просто так не войти. Пропускная система, камеры, электронные замки, вооружённая охрана. Они готовятся к осаде.

— Они готовятся к осаде, — повторил Малкольм, и в его голосе зазвенели саркастические нотки. — Милые. Но мы не будем штурмовать. Мы будем говорить.

— С кем? — спросила Клэр, выходя из машины и кутаясь в пальто.

— С главным ангелом «Моста» в этом регионе, — ответил Малкольм. — Векс, ты узнал его имя?

— Элис, — ответил Векс. — Женщина. Та самая, которая была на переговорах в Эдинбурге. Она управляет всей сетью на севере, включая Леруик.

— Элис, — повторил Малкольм, и его губы изогнулись в хищной усмешке. — Что ж, значит, поговорим с Элис.

Колонна тронулась дальше, и чёрные внедорожники, сверкая тонированными стёклами, двинулись к окраине города. Местные жители провожали их взглядами — кто с любопытством, кто с настороженностью, кто с равнодушием. Демоны не скрывались. Они были одеты в дорогие костюмы, пальто, которые стоили больше, чем годовая зарплата многих из этих людей. Но за лацканами пиджаков угадывалось оружие — и не только то, что можно увидеть глазом.

Они приехали не как послы. Они приехали как те, кто готов к войне, но предпочитает пока говорить.

Глава 21: Встреча

Клиника "Хейвенвью" выглядела ещё более мрачной при дневном свете — серые бетонные стены, на которых выступала влага, решётки на окнах и та особенная, гнетущая атмосфера, которая бывает в местах, где надежда умирает медленно, но верно.

Ворота были закрыты. Охрана у входа — два здоровенных мужчины в чёрной униформе, с пистолетами на поясах — напряглись, увидев колонну дорогих автомобилей.

— Открывайте, — сказал Малкольм, выходя из машины, и в его голосе прозвучала та сталь, которая заставляла людей подчиняться без вопросов.

— У вас есть назначение? — спросил один из охранников, не двигаясь с места.

— У меня есть встречное предложение, — ответил Малкольм, и в его глазах на секунду вспыхнул багровый огонь. — Открывайте, или я снесу эти ворота к чёртовой матери, и тогда ваши начальники будут объяснять, почему они не захотели поговорить с демоном, который за три недели перевернул полстраны в поисках одной девушки.

Охранники переглянулись. Потом один из них отошёл к будке и взял рацию. Через минуту ворота начали открываться — медленно, со скрипом, будто нехотя.

Колонна въехала на территорию.

Чёрные внедорожники въезжали на территорию клиники «Хейвенвью» медленно, с той особенной, демонстративной неторопливостью, которая была страшнее любой спешки. Машины — четыре одинаковых монстра из тонированного стекла и чёрного металла — выстроились в колонну, занимая почти всю парковочную площадку перед главным корпусом. Демоны выходили из них неспешно, поправляя пиджаки, одёргивая манжеты, стряхивая невидимые пылинки с лацканов. Они были одеты в дорогую, безупречную одежду — костюмы от лучших портных, пальто, которые стоили больше годового бюджета этой клиники, обувь ручной работы, часы на запястьях, чья стоимость могла бы купить небольшой остров где-нибудь в Тихом океане.

За их спинами проглядывало оружие. Не демонстративно, не нарочито, но так, чтобы каждый, кто смотрел, понял: эти люди приехали не на переговоры. Или на переговоры, но где слово — это просто另一种形式的收尾. Кобуры под мышками угадывались под идеально сидящими пиджаками. На поясах — чехлы с запасными магазинами. Двое из них, те, кто вышли из третьей машины, не скрывали вообще ничего — их снаряжение было открытым, вызывающим, почти оскорбительным для места, которое считалось лечебным учреждением.

Но «Хейвенвью» не было обычной лечебницей.

Глава 1: Прогулка

Морана стояла у бетонной стены, окружавшую прогулочный двор, и чувствовала, как холодный леруикский ветер пробирается под тонкую больничную пижаму, заставляя кожу покрываться мурашками. Сегодня была её очередь на дневную прогулку — так называлось получасовое пребывание на свежем воздухе, которое администрация клиники считала достаточным для поддержания физического и психического здоровья пациентов.

На ней была всё та же бледно-голубая форма, которая была у всех, — мешковатые штаны, завязывающиеся на поясе, и такая же мешковатая кофта с длинными рукавами, под которыми она прятала браслеты. Поверх кофты она накинула капюшон — серый, потрёпанный, который достался ей от предыдущей пациентки, переведённой в другое крыло. Капюшон был великоват, спадал на глаза, и она постоянно поправляла его то правой, то левой рукой, машинально, не замечая этого жеста.

Рядом с ней стояли Кейт и Ирэн. Кейт, как всегда, курила — она умудрялась доставать сигареты неизвестно откуда, и санитары уже давно махнули на это рукой, потому что Кейт была одной из самых спокойных пациенток, если у неё была сигарета. Без сигарет она становилась агрессивной, и её легче было дать курить, чем каждый день таскать в изолятор.

— Ого, — сказала Кейт, выпуская струю дыма в холодное небо. — Ты это видишь? Четыре тачки. Сразу видно — не наши.

Ирэн, сидевшая на корточках у стены, подняла голову. Её седые волосы были заплетены в тугую косу, и она смотрела на подъезжающие машины с тем особенным, спокойным интересом, который бывает у людей, проживших слишком много лет, чтобы удивляться чему-либо.

— Проверка? — предположила она, щурясь. — Делегация? Наверное, из министерства. Или из головного офиса.

Морана молчала. Она смотрела на машины, на людей, которые из них выходили, и где-то в глубине её пустого, выжженного сознания что-то шевелилось. Не воспоминание — тень. Не образ — намёк.

Она видела их лица. Троих. И знала, что видела раньше, хотя не могла вспомнить где и когда.

Первый — высокий, с пустыми, янтарными глазами, которые смотрели сквозь мир, как будто видели что-то, недоступное другим. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска, и только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая напряжение. Он был одет в чёрное пальто, под которым угадывался костюм, и его руки — длинные, с идеальными ногтями — висели вдоль тела неподвижно, как у солдата на плацу.

Второй — женщина с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и зелёными глазами, в которых, несмотря на холодный ветер и серое небо, светилось что-то живое, почти человеческое. На ней был тёмно-зелёный свитер крупной вязки и длинное пальто, которое она кутала, когда ветер усиливался. Она двигалась плавно, как будто каждое движение было отточено до совершенства, и в то же время в её позе чувствовалась какая-то неуловимая мягкость, которая делала её похожей не на надзирателя, а скорее на врача, пришедшего с хорошими новостями.

Они знали Аша и Клэр; но их лица тоже были где-то в памяти Мораны — тени, намёки, обрывки.

Третий — тот самый, которого она обозвала сукой. Он стоял чуть поодаль, в чёрной куртке, с планшетом в руке, и не смотрел на неё. Но она узнала его. Векс. Техник, который проверял вентиляцию.

Она узнала и его.

— Странные, — тихо проговорила Ирэн, провожая взглядом делегацию, направлявшуюся к главному входу. — Словно приехали на переговоры в департамент, а не в лечебницу.

— Может, кого-то важного перевозить будут, — пожала плечами Кейт. — К сожалению, не про нашу честь. Слишком неправильные, которым единственное, что светит, — это одиночка.

Морана не ответила. Она смотрела на дверь, за которой скрылись чёрные фигуры, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, чему она не могла дать названия. Тревога? Понимание? Страх?

Она не знала. И не хотела знать.

Глава 2: Переговоры

Внутри клиники было так же холодно, как снаружи, но здесь к холоду примешивались запахи — хлорки, дешёвого моющего средства, лекарств и той особенной, сладковатой вони, которая бывает в местах, где люди живут в тесноте, без свежего воздуха, без свободы. Коридоры были пусты — пациентов увели в палаты, оставив только санитаров в белых халатах, которые двигались по своим маршрутам с той механической, бездумной регулярностью, которая бывает у людей, давно превративших свою работу в рутину.

Главный врач клиники, доктор Моррисон, ждал делегацию в малом конференц-зале — комнате на втором этаже, где обычно проходили совещания и редко — приёмы высоких гостей. Моррисон был высоким, седым мужчиной лет шестидесяти, с усталым лицом и глазами, которые когда-то, возможно, были добрыми, но теперь смотрели на мир с той особенной, профессиональной отстранённостью, которая появляется у психиатров, работающих с особо опасными пациентами. На нём был белый халат, надетый на тёмный костюм, и этот контраст между медицинским и деловым делал его похожим на человека, который пытается балансировать между двумя мирами и не очень в этом успевает.

Рядом с ним стояли Элис и Натан. Элис — женщина лет тридцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок, и спокойными, почти безмятежными глазами, которые, однако, могли стать холодными, как лёд, в одну секунду. На ней был деловой костюм — тёмно-синий, строгий, без единой морщинки, — и она держалась с той особенной, ангельской грацией, которая была естественной для её расы, но которую она старательно маскировала под человеческую уверенность.

Натан был моложе — лет двадцати восьми, с русыми волосами и голубыми глазами, в которых читалась та особенная, небесная чистота, которая была свойственна ангелам, ещё не успевшим разочароваться в своём предназначении. Он был одет в простой свитер и джинсы, и это делало его похожим не на ангела, а скорее на студента-старшекурсника, который подрабатывает в клинике санитаром.

Малкольм вошёл в зал не первым — впереди шёл Аш, за ним Клэр, и только потом сам Малкольм, в сопровождении двух демонов, которых Аш взял с собой для подстраховки.

— Доктор Моррисон, — сказал Аш, не протягивая руки, но и не выказывая враждебности, — рады познакомиться. Я Аш, это Клэр, это Малкольм. Мы представляем... заинтересованную сторону.

— Какую именно? — спросил Моррисон, и в его голосе прозвучала профессиональная осторожность.

— Демонов, — ответил Аш просто, и это слово повисло в воздухе, как удар хлыста. — Тех, кто не подписывал с вами договоров о ненападении. Но это не важно. Важно другое: у одного из наших есть причина полагать, что в вашей клинике содержится ненадлежащим образом пациент, который не должен быть здесь.

Элис и Натан переглянулись.

— Все пациенты нашей клиники находятся здесь на законных основаниях, — сказала Элис, и её голос был спокоен, как вода в застывшем озере. — Суд, диагноз, принудительное лечение. У нас нет пациентов, которые не должны быть здесь.

— А вот здесь вы ошибаетесь, — сказал Малкольм, делая шаг вперёд, и его голос, низкий, хриплый, с той особенной, вибрирующей ноткой, заставил стены, казалось, содрогнуться. — У вас есть пациентка, которая потеряла память в результате телепортации. Которая не совершала никакого преступления. Которую вы держите здесь уже три недели, пичкаете таблетками, водите в подвал и кормите обещаниями, что когда-нибудь она выйдет на свободу. Но она не выйдет. Никогда. Потому что вы не выпускаете своих пациентов.

— Откуда вы знаете? — спросил Моррисон, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх.

— У нас есть глаза и уши, — ответил Малкольм, и его саркастическая усмешка стала ещё шире. — Не только в вашей клинике, но и во всех, где работает «Мост». Вы думали, что подписали договор с демонами, и мы успокоились? Нет, мы просто перестали вторгаться. Но смотреть — не вторгаться.

Элис вздохнула.

— Давайте прекратим этот фарс, — сказала она, жестом приглашая всех сесть. — Вы пришли не обсуждать методы лечения. Вы пришли за кем-то.

— Пришёл, — поправил Малкольм. — Не пришли. Пришёл.

Он сел во главе стола, и его фигура, освещённая тусклым светом люминесцентных ламп, казалась высеченной из чёрного камня. Аш и Клэр заняли места по бокам. Демоны из подстраховки остались стоять у двери.

— Хорошо, — кивнула Элис, садясь напротив. — Давайте начнём сначала. Что вы знаете о нашей работе?

— Что вы — ангелы, — сказал Малкольм, и его голос был ровен, но в нём чувствовалось презрение. — Что вы не участвуете в войне, потому что слишком умны или слишком трусливы, не знаю. Что вы открыли сеть клиник, тюрем и реабилитационных центров для «психически нестабильных преступников». Что вы лечите их таблетками, током и изоляцией. И что ваши пациенты — не просто люди.

— А кто? — спросил Натан, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство.

— Падшие, — ответил Малкольм. — Полудемоны. Гибриды. Все те, кому не повезло телепортироваться в месте с этим миром и потерять память. Все те, кого вы находите на месте аварий, вызовов полиции, происшествий. Все те, кто не помнит, кто они, и верит вам на слово, когда вы говорите им, что они убийцы, шизофреники и должны лечиться здесь до конца своих дней.

— Вы ошибаетесь, — сказал Моррисон, и его голос дрожал. — Мы... мы не знаем, кто они. Мы просто видим людей, которые не помнят своего прошлого, которые ведут себя нестабильно, которые попадают в аварии и происшествия. Нам сообщают из полиции, из судов, из больниц — «есть человек, нуждается в лечении, ничего не помнит, опасен для себя и окружающих». И мы забираем их. Лечим. Сдерживаем.

— Сдерживаете? — переспросил Малкольм, и его голос стал ещё холоднее. — Или уничтожаете?

— Помогаем, — твёрдо сказала Элис, встречая его взгляд. — Вы знаете, что телепортация — это всегда лотерея. Даже для демонов и ангелов она редко проходит без последствий. А для падших и гибридов... она почти всегда приводит к потере памяти. Полной или частичной. Иногда — к изменению личности. Иногда — к необратимым психическим расстройствам.

— И что же лучше? — спросил Малкольм, и в его голосе зазвенела та особенная, саркастическая усмешка, за которой пряталась ярость. — Пусть их истребляют основные ангелы? Пусть они скитаются по улицам, не помня себя, и рано или поздно погибают от рук тех, кто считает их врагами?

— Мы не знаем, — сказала Элис, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на усталость. — Мы не знаем, кто они. Мы не знаем, откуда они. Мы не знаем, чем они были до того, как потеряли память. Мы просто видим нестабильных, потерянных, опасных существ, которые могут навредить себе и другим. И мы забираем их, чтобы они не навредили.

— И чтобы они не вспомнили, кто они, — добавил Натан, и в его голосе прозвучала горечь. — Чтобы они не поняли, что они — падшие, ангелы, демоны, гибриды. Чтобы они не вернулись в мир, который отверг их. Чтобы они не стали угрозой для себя и для других.

— Удобно, — усмехнулся Малкольм. — Держать всех в клетке, пичкать таблетками и убеждать, что они сумасшедшие. Не нужно решать проблемы, не нужно искать решения, не нужно иметь дело с последствиями. Просто — изолировать.

— Это не изоляция, — сказал Моррисон, и его голос стал твёрже. — Это защита. Вы видели, что происходит, когда падший теряет контроль? Когда его сила вырывается наружу, а он не помнит, как её контролировать? Это разрушения, смерти, катастрофы. Вы хотите, чтобы мы выпустили всех этих людей на улицы?

— А что лучше? — перебил его Малкольм, и в его голосе зазвенела сталь. — Держать их здесь до конца дней? Они никогда не выйдут. Никогда. Ваши клиники не выпускают пациентов. Это тюрьмы, а не больницы.

— Мы выпускаем, — возразил Моррисон. — Тех, кто стабилен. Тех, кто помнит себя. Тех, кто согласен на сотрудничество. Но таких... единицы.

— Потому что вы ломаете их, — сказала Клэр, и её голос, до этого молчавший, прозвучал тихо, но отчётливо. — Вы ломаете их таблетками, током, изоляцией. Вы стираете то немногое, что осталось от их личности. А потом говорите: «Они нестабильны, они опасны, они должны остаться здесь». Это не лечение. Это пытки.

— У нас нет выбора, — сказал Натан, и в его глазах была тоска. — Мы не знаем, как им помочь иначе. Мы пробовали другие методы — терапию, диалог, объяснения. Но они не помнят себя. Они не помнят, кто они. А когда мы пытаемся объяснить... это вызывает только ярость, страх и ещё большую нестабильность.

— А браслеты с током? — спросил Малкольм, и его голос стал ледяным. — Изолятор? Таблетки, которые превращают пациентов в овощи? Это ваш метод?

— Это метод сдерживания, — ответила Элис, и в её голосе прозвучала усталость. — Мы не хотим причинять им боль. Но если пациент агрессивен, если он пытается сбежать, если он представляет угрозу для себя и других... мы должны его сдерживать.

— Слава богу, что нет лоботомии и электрических стульев, — усмехнулся Малкольм, но в этой усмешке не было веселья — только горечь. — Или вы их приберегли для особо тяжёлых случаев?

— Вы не понимаете, — сказал Моррисон, и его голос дрожал. — Многие из них ничего не помнят. А те, кто помнит, не верят нам. Они думают, что мы их обманываем. Они пытаются сбежать. Они пытаются кого-то убить. Они пытаются... мы не можем их отпустить. Мы не можем их вылечить. Мы можем только сдерживать.

— И подстраивать дела и преступления, — сказал Аш, и его голос, до этого молчавший, прозвучал сухо, как скрежет металла по камню. — Чтобы у них была причина здесь оставаться.

Элис, Натан и Моррисон переглянулись.

— Мы... — начала Элис, но Аш перебил её.

— Не надо. Мы знаем. Вы подстраиваете автомобильные аварии, бытовые убийства, нападения — всё, что попадёт под руку. Чтобы у вас были законные основания держать их здесь. Чтобы никто не спрашивал, почему этот человек исчез. Чтобы никто не требовал его выдачи.

— Ради их же блага, — сказал Натан, и его голос прозвучал тихо, почти неслышно. — Мы делаем это... ради их же блага. Если их не будет здесь, они погибнут. Их убьют. Или они убьют кого-то. Мы спасаем их от них самих.

— Или от вас, — усмехнулся Малкольм. — Ладно, хватит философии. Я пришёл за одним конкретным пациентом. Вы отдадите мне её, или я заберу её силой. Выбор за вами.

— А если мы откажемся? — спросила Элис, но в её голосе не было вызова — только усталое смирение.

— Тогда ваш договор с демонами пойдёт к чёрту, — ответил Малкольм, и в его глазах вспыхнул багровый огонь. — Мы не тронем ваши клиники. Но мы тронем вас. Каждого ангела, который работает в этой системе. Каждого врача. Каждого санитара. Каждого, кто держал в узде тех, кто не должен был быть здесь. Вы думаете, ваша «благотворительность» защитит вас? Нет. Мы покончим с вами на раз. Демонов больше, чем вас. И мы умеем ждать.

В комнате повисла тишина. Элис смотрела на Малкольма, и её лицо было непроницаемо. Натан переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах был страх. Моррисон сидел, прижавшись к спинке стула, и, казалось, молился, чтобы его не заметили.

— Хорошо, — сказала наконец Элис, и её голос прозвучал устало, смирённо. — Мы отдадим её.

— Всех, — поправил Малкольм. — Не её. Всех падших. Всех, кто здесь содержится не по праву. Выпустите всех.

Элис покачала головой.

— Я не могу, — сказала она. — Некоторые из них действительно опасны. Некоторые из них нестабильны. Если я их выпущу, они могут погибнуть. Или кого-то убить. Я не могу взять на себя такую ответственность.

— Тогда мы заберём их под свою опеку, — сказал Аш. — Мы защитим их. Мы поможем им вспомнить, кто они. Мы дадим им шанс на нормальную жизнь.

— А если они не захотят? — спросил Натан.

— Это их выбор, — ответил Аш. — Не ваш.

Элис смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я объявлю пациентам, кто они. Я скажу им правду. И те, кто захочет уйти, уйдут с вами.

— А те, кто не захочет? — спросила Клэр.

— Останутся здесь, — ответила Элис. — Но мы перестанем применять насилие. Будем работать с ними по-другому. Без таблеток, без браслетов, без изолятора. Просто... беседы. Терапия. Время.

— Договорились, — сказал Малкольм.

Он поднялся, и его фигура, освещённая тусклым светом, казалась ещё более огромной, ещё более чужой.

— Идите и соберите всех пациентов в столовой, — сказал он. — Мы будем присутствовать.

Глава 3: Сбор

Столовая «Хейвенвью» была просторным, но мрачным помещением с высокими потолками, грязно-белыми стенами и длинными пластиковыми столами, за которыми пациенты ели три раза в день. Здесь пахло дешёвой едой, хлоркой и той особенной, тошнотворной вонью, которая появляется в местах, где люди живут в тесноте, без свежего воздуха, без свободы.

Пациентов собирали не спеша, но методично. Санитары обходили палаты, выводили людей в коридоры, проверяли браслеты, пересчитывали, записывали. Кто-то шёл спокойно, кто-то с любопытством, кто-то, наоборот, упирался, кричал, что не хочет никуда идти, что его оставят в покое.

Кейт, Ирэн и Морана вошли в столовую в числе первых. Их палата была ближе к выходу, и санитар, который обычно работал в их крыле, был сегодня особенно старателен — он хотел поскорее закончить с обходом и уйти курить.

— Сюда, — буркнул он, указывая на свободные места за одним из столов.

Они сели. Кейт тут же достала сигарету, но санитар выхватил её из рук и затушил о стену.

— Не здесь, — сказал он. — Здесь не курят.

— А где курят? — огрызнулась Кейт, но санитар уже отошёл.

Морана смотрела на сцену равнодушно. За те три недели, что она провела в клинике, она привыкла к тому, что пациентами управляют, как скотом. Встали. Сели. Пошли. Есть. Спать. Не разговаривать. Не спорить. Не сопротивляться.

Они были скотом. Только некоторые, как она, ещё не сломались.

Через пятнадцать минут столовая была заполнена почти полностью. Пациенты сидели за столами, и их лица были разными — кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Санитары стояли у стен, следя за порядком. У дверей — двое вооружённых охранников.

В углу, у стены, выстроились демоны.

Они были одеты в чёрную, дорогую одежду, которая резко контрастировала с бледно-голубыми пижамами пациентов. Их лица были непроницаемы, но в глазах — серых, янтарных, зелёных — горел тот самый огонь, который заставлял воздух вибрировать.

Малкольм стоял в центре, скрестив руки на груди, и его взгляд скользил по рядам пациентов, отмечая каждого, сканируя, запоминая. Аш и Клэр были рядом, готовые в любой момент вмешаться.

Векс стоял чуть в стороне, недалеко от выхода, и его глаза, тёмные, почти чёрные, шарили по лицам, ища то одно, которое он видел в коридоре третьего этажа.

Он её не видел.

Она была где-то там, в массе тел, но он не мог её разглядеть. Слишком много людей. Слишком много одинаковых пижам. Слишком много капюшонов, надвинутых на глаза.

— Ведите себя тихо, — сказала Элис, выходя в центр столовой. — Никакой паники. Никаких криков. Мы просто хотим вам кое-что объяснить.

Пациенты затихли. Не все — кто-то продолжал бормотать, кто-то раскачиваться, кто-то плакать. Но основной шум стих.

— Сегодня к нам пришли гости, — продолжила Элис, и её голос, усиленный акустикой помещения, звучал ровно, спокойно, почти гипнотически. — Они хотят вам помочь. Но для этого мы должны кое-что выяснить.

Глава 4: Номера

Доктор Моррисон вышел вперёд, держа в руке планшет. Он был бледен, и его руки дрожали, но он старался держаться спокойно.

— Я назову номера пациентов, — сказал он, и его голос, обычно уверенный, сейчас звучал тихо, надтреснуто. — Те, кого назовут, сделают шаг вперёд.

Пациенты зашевелились. Кто-то с любопытством, кто-то с тревогой, кто-то с безразличием. Это не в первый раз, когда их вызывали по номерам — обычно для процедур, переводов или встреч с врачами.

— Номер 22-47, — начал Моррисон, и его голос дрогнул. — Шаг вперёд.

В дальнем углу столовой поднялась девушка — худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Она сделала шаг вперёд и замерла, глядя прямо перед собой.

— Номер 31-02.

Поднялся мужчина — средних лет, с сединой в волосах и пустым, потерянным взглядом.

— Номер 37-15.

Женщина. Молодая, с рыжими волосами, которые, в отличие от огненной шевелюры Клэр, были тусклыми, безжизненными.

— Номер 45-89.

— Номер 52-03.

— Номер 58-44.

Моррисон называл номера, и пациенты поднимались один за другим, выходя из своих рядов, становясь в отдельную группу у стены. Их было немного — сначала десять, потом двадцать, потом тридцать. Каждый раз, когда он называл новый номер, в столовой раздавался шёпот — пациенты переглядывались, перешёптывались, пытались понять, что происходит.

— Номер 76-11.

Ирэн поднялась. Она повернулась к Моране и Кейт и прошептала:

— Я знала.

Она сделала шаг вперёд.

— Номер 82-90.

Кейт замерла, услышав свой номер. Она посмотрела на Морану, и в её глазах был страх — тот самый, животный, который она так старательно прятала за дерзостью и сигаретами.

— Иди, — сказала Морана тихо.

Кейт кивнула и шагнула в центр.

— Номер 89-12.

Морана услышала свой номер.

— Шаг вперёд, пожалуйста, — повторил Моррисон.

Морана не двигалась. Она сидела, скрестив руки на груди, и смотрела прямо перед собой.

— Номер 89-12, пациентка Синклер, — повторил Моррисон, и в его голосе появилось раздражение. — Шаг вперёд.

В столовой стало тихо. Все смотрели на неё — пациенты, санитары, демоны. Она чувствовала их взгляды, но не поднимала головы.

— Морана, — тихо сказала Кейт, стоящая в группе у стены. — Иди.

Морана медленно поднялась. Её движения были плавными, почти ленивыми, но в каждом жесте чувствовалось напряжение — как в хищнике, который готовится к прыжку.

Она сделала шаг вперёд.

И ещё один.

И ещё.

Она шла между столами, и её капюшон был надвинут на глаза, скрывая её лицо. Она шла медленно, не спеша, и в её походке было столько презрения, столько вызова, столько той самой, ледяной ненависти, что санитары, стоявшие у стен, невольно напрягались.

Она встала в конец группы.

И скрестила руки на груди.

И наклонила голову — так, что капюшон упал ещё ниже, почти полностью закрывая её лицо.

Малкольм смотрел на неё, но не узнавал. Не потому что не мог — потому что она была в группе, потому что он не разглядел её лица, потому что он искал ту, которую помнил — тихую, светлую, с сапфировыми глазами и робкой улыбкой. А перед ним стояла фигура в капюшоне, излучающая такую холодную, такую абсолютную ненависть, что даже он, демон, проживший тысячелетия, на секунду замер.

Векс узнал её сразу.

По позе. По тому, как она скрестила руки. По тому, как наклонила голову. По той особенной, вызывающей грации, с которой она двигалась.

— Она, — прошептал он одними губами, но не подал виду.

Моррисон назвал последний номер. Группа у стены насчитывала уже больше сотни пациентов — мужчин, женщин, молодых и старых, с разными лицами, разными историями, разной болью.

— Это все, — сказал Моррисон, откладывая планшет.

Глава 5: Шёпот

В столовой начался гул.

— Какого хрена? — спросил кто-то из пациентов. — Что происходит? Куда их уводят?

— Тихо, — сказал санитар, но его никто не слушал.

— Может, переводят куда? — предположил другой.

— Или вообще... увозят, — добавил третий, и в его голосе прозвучал страх.

— А может, убить к чертовой матери хотят, — сказал четвёртый, и его голос, хриплый, надтреснутый, прозвучал особенно отчётливо в наступившей тишине. — Таких, как мы, никто не ищет. Болт на нас забили.

— Заткнись, — рявкнул один из охранников, но было поздно.

— А что, неправда? — огрызнулся пациент. — Вы нас держите здесь, кормите таблетками, бьёте током, а мы даже не знаем, за что. Нам говорят: вы убили, вы больны, вы опасны. А я никого не убивал! Я ничего не помню! Но я знаю, что не убивал!

— Я тоже, — подхватил другой.

— И я!

— И я!

Гул нарастал. Пациенты в основной массе, те, кто не был вызван, начали подниматься с мест, выкрикивать вопросы, требовать ответов. Санитары пытались успокоить их, но было ясно, что ситуация выходит из-под контроля.

— Тихо! — крикнула Элис, и её голос, усиленный ангельской мощью, перекрыл шум. — Всё будет хорошо. Никто никуда не уезжает. Мы просто проводим проверку. Протокол безопасности.

— Врёте! — закричала женщина из толпы. — Вы всегда врёте!

Элис сделала шаг вперёд, и её лицо, обычно спокойное, стало жёстким.

— Я не вру, — сказала она. — Через час вы всё узнаете. А пока — прошу вас, сядьте на свои места и не паникуйте.

Пациенты нехотя сели. Но напряжение не спало — оно висело в воздухе, как электричество перед грозой.

Глава 6: Освобождение

Малкольм подошёл к Элис и тихо спросил:

— Это все?

— Все, — кивнула она. — Это падшие среди пациентов. Те, кого мы нашли на местах телепортации. Те, кого мы... приютили.

— Приютили, — хмыкнул Малкольм. — Удобное слово.

— Вы не понимаете, — сказала Элис, и в её голосе прозвучала усталость. — Мы не знали, кто они. Мы просто видели потерянных, нестабильных людей, которые нуждались в помощи. Мы не знали, что они — падшие. Не знали, что у них есть прошлое. Мы просто... помогали.

— Ладно, — сказал Малкольм, и его голос стал громче. — Доктор Моррисон, прикажите снять браслеты с этих пациентов.

Моррисон побледнел.

— Но... — начал он.

— Снимите, — повторил Малкольм, и в его голосе зазвенела сталь. — Или я сниму их сам вместе с вашими головами.

Моррисон посмотрел на Элис. Та кивнула.

Санитары нехотя подошли к группе и начали снимать браслеты. Пластик щёлкал, падал на пол, а пациенты потирали запястья, на которых остались красные следы — следы трёх недель, месяцев, а у некоторых — лет заключения.

Морана стояла неподвижно, глядя прямо перед собой.

Одна из медсестёр подошла к ней, коснулась её запястья, и браслет щёлкнул, освобождая кожу от пластикового ошейника. Морана потерла запястье, но даже не взглянула на медсестру.

Она смотрела на демонов.

На того, кто стоял в центре.

Она узнала его лицо. Из снов. Из тех кошмаров, где мужчина с чёрными крыльями смотрел на неё так, будто она была смыслом его существования.

Это был он.

Малкольм.

Она стояла, скрестив руки на груди, наклонив голову, и смотрела на него с таким презрением, с такой злобой, с такой абсолютной, ледяной ненавистью, что даже санитары, стоявшие рядом, невольно отступали.

А он смотрел на неё и не узнавал.

Не потому что не мог. А потому что не хотел верить, что та, которую он искал три недели, стояла перед ним в грязной больничной пижаме, с ненавистью в глазах и сжатыми кулаками.

Клэр положила руку ему на плечо.

— Малкольм, — тихо сказала она. — Ты в порядке?

Он не ответил.

Он смотрел на группу пациентов, на их лица, и не видел того, что искал.

Но где-то там, в глубине его сознания, шевелилось то самое, смутное понимание, которое не могло прорваться наружу.

— Снимите браслеты со всех, — сказал он, не оборачиваясь.

Санитары замерли.

— Со всех, — повторил Малкольм, и в его голосе зазвенела сталь. — Всех пациентов. Освободите.

Моррисон открыл рот, чтобы возразить, но Элис покачала головой.

— Делайте, что он говорит, — сказала она.

— Но... — начал было Моррисон, но не договорил.

В столовой повисла тишина.

Пациенты замерли, глядя на санитаров, которые нерешительно переступали с ноги на ногу.

Санитары насторожились.

Машины у ворот всё ещё ждали.

А демоны в чёрных костюмах стояли у стены, готовые к любому развитию событий.

В центре этой тишины, в группе падших, стояла Морана.

Без браслетов.

Без капюшона на голове.

С ненавистью в глазах.

И ждала.

Чего — она не знала.

Сначала всё шло по плану, насколько вообще план мог существовать в этом сумасшедшем доме, где каждый второй пациент был не просто болен, а сломлен, сожжён, вывернут наизнанку таблетками, током и годами обещаний, которые никто не собирался выполнять. Санитары, вооружённые специальными ключами, подходили к каждому из вызванных, прикладывали устройство к браслету, и пластик с тихим щелчком разжимался, падал на грязный кафельный пол, где тут же терялся среди десятков других, таких же чёрных, безликих, одинаковых.

Морана стояла в группе, скрестив руки на груди, и ждала. Её браслет сняли одним из первых — медсестра с равнодушным лицом, даже не взглянув на неё, коснулась ключом пластика, и тот разжался, освобождая запястье. Морана потерла покрасневшую кожу, чувствуя, как кровь приливает к тому месту, которое три недели было зажато в пластиковом ошейнике. Теперь на запястье осталась белая, почти прозрачная полоса — след, который будет напоминать о прошлом ещё долго, даже когда всё остальное забудется.

Но тишина, повисшая в столовой после того, как последний браслет упал на пол, длилась не больше минуты.

Потому что первыми сорвались те, кто сидел здесь дольше всех.

Женщина с седыми волосами, та самая, которую Морана иногда видела в коридоре, — она не помнила её имени, но запомнила глаза: пустые, выжженные, с той особенной, нечеловеческой тоской, которая бывает у тех, кто потерял всё, включая надежду, — она вдруг закричала. Не словами — звуком. Низким, гортанным, животным воем, который вырвался из самой глубины её существа, из того места, где когда-то жила душа, а теперь зияла чёрная, бездонная дыра.

И этот вопль стал спусковым крючком.

Сотня человек, которые только что обрели свободу от браслетов, от контроля, от постоянного, давящего ощущения, что за ними следят, что их пульс, их эмоции, их страхи передаются куда-то на мониторы, где сидят люди в белых халатах и равнодушно фиксируют показатели, — эта сотня человек вдруг поняла, что они больше не привязаны. Что браслеты, которые три недели, месяцы, годы сковывали их запястья, больше не светятся красным, больше не готовы ударить током при первой же вспышке гнева или страха.

И они бросились.

Не на демонов — они даже не заметили их в этом красном, яростном тумане, застилавшем глаза. Не на выход — двери были заперты, а охранники уже смыкали ряды, готовясь к худшему. Они бросились на санитаров. На тех, кто кормил их таблетками. На тех, кто водил в подвал. На тех, кто бил током, когда они отказывались吞咽ать пилюли.

Первый удар пришёлся на пожилого санитара, который работал в клинике больше десяти лет. Его сбили с ног, и он упал, не успев даже вскрикнуть, потому что чьи-то руки уже сжимали его горло, а чьи-то ноги били по рёбрам. Крики, вопли, маты — всё смешалось в один сплошной, тошнотворный гул, который, казалось, заполнял всё пространство, давил на уши, на глаза, на грудь, мешая дышать.

— Стоять! — заорал один из охранников, но его голос потонул в общем шуме.

Санитары пытались сдерживать натиск — кто кулаками, кто дубинками, кто электрошокерами, которые у них были на поясах. Но пациентов было слишком много. Сотня человек, озверевших, обезумевших от внезапной свободы, от запаха крови, от криков, которые разжигали в них то самое, первобытное, животное бешенство, которое годами копилось в подвалах и изоляторах и теперь вырывалось наружу, неся хаос и разрушение.

Морана, стоявшая в задних рядах группы, почувствовала, как толпа начинает двигаться, сжиматься, толкать её вперёд, к эпицентру побоища. Кто-то наступил ей на ногу, кто-то локтем ударил в плечо, кто-то схватил за капюшон и потянул назад, пытаясь удержаться за него, чтобы не упасть.

Она рванулась в сторону, прижалась спиной к холодной бетонной стене и замерла, вжав голову в плечи, стараясь стать маленькой, незаметной, невидимой — той самой тенью, которой она была когда-то в далёком, забытом прошлом, когда выживание зависело от того, заметят тебя или нет.

В её ушах гудело. Голоса, крики, звон бьющегося стекла — кто-то разбил стол, кто-то опрокинул стул, кто-то заорал так, что заложило уши. Она видела, как санитары отступают, как охранники достают электрошокеры, как синие разряды бьют по телам, заставляя людей падать на пол и биться в конвульсиях.

— Не трогайте их! — крикнул кто-то из демонов, но его никто не услышал.

Морана поняла, что это её шанс.

Пока все смотрели на побоище, пока санитары и пациенты кружили в этом безумном, кровавом танце, она могла проскользнуть к выходу, выскользнуть в коридор, найти какую-нибудь чёрную лестницу, запасной выход, что угодно, лишь бы выбраться из этого ада, где стены дышали хлоркой, а воздух был пропитан чужими страданиями.

Она сделала шаг.

И в этот момент чья-то рука — тяжёлая, грубая, с пальцами, похожими на стальные крюки — схватила её за плечо и рванула назад, заставляя спиной удариться о стену. Голова мотнулась, капюшон упал, открывая её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с запёкшейся кровью на разбитой губе (когда успела разбить? она не помнила).

— Стоять, — прорычал санитар — тот самый, лысый, с квадратной челюстью, который водил её в подвал. Его глаза — маленькие, свинячьи, почти белые — смотрели на неё с такой ненавистью, с такой жестокостью, что у неё внутри всё оборвалось. — Не рыпайся, сука.

Он сжал её плечо так, что кости хрустнули, и второй рукой, той, в которой был зажат пульт управления браслетами (но браслетов больше не было!), он нажал какую-то кнопку — и Морана почувствовала, как по телу пробежал электрический разряд. Не смертельный, не тот, который убивает, но достаточно сильный, чтобы мышцы свело судорогой, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.

Она упала на колени, но не сдалась. Не в этот раз. Не после всего, что пережила.

Рука её, дрожащая, но целенаправленная, взметнулась вверх, и кулак — маленький, хрупкий, с тонкими пальцами художницы — врезался санитару в пах. Удар был слабым, почти детским, но неожиданным. Санитар охнул, на секунду ослабил хватку, и Морана попыталась отползти в сторону, но он быстро опомнился, схватил её за волосы — светлые, спутанные, давно не мытые нормальным шампунем — и рванул назад, заставляя задрать голову.

— Я сказал, не рыпайся, — прошипел он, и его лицо, перекошенное злобой, было в нескольких сантиметрах от её. — Ещё раз — сломаю руку. И никто ничего не скажет.

— Отпусти девчонку.

Голос был тихим, но в нём звучала такая сталь, такая абсолютная, непоколебимая уверенность, что санитар, не задумываясь, разжал пальцы.

Морана упала на колени, прижимаясь спиной к стене, и подняла голову.

Перед ней стояла женщина. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Зелёные глаза — яркие, живые, смотрели на неё с чем-то, чего Морана не могла понять. На женщине был тёмно-зелёный свитер крупной вязки и длинное пальто, которое она, видимо, сняла, потому что сейчас стояла в одном свитере, закатав рукава до локтей.

— Ты в порядке? — спросила женщина, и Морана не поняла, к кому это обращение — к ней или к санитару.

Санитар отступил на шаг, поднимая руки в примирительном жесте.

— Она пыталась сбежать, — сказал он. — У нас инструкция...

— Я сказала: отпусти девочку, — повторила женщина, и в её голосе появились те самые, ледяные нотки, которые заставляли людей подчиняться без вопросов. — Иди. Займись другими.

Санитар хотел что-то возразить, но встретил взгляд зелёных глаз, под которым, казалось, даже стены должны были содрогнуться, и ретировался, сливаясь с толпой.

Морана сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и её тело трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не проходила, несмотря на то что опасность, казалось, миновала. Она слышала крики, топот, удары — где-то рядом продолжалась потасовка, но сейчас, в этом маленьком пространстве между стеной и рыжеволосой женщиной, было тихо. Как в коконе. Как в той пустоте, которая была её единственным убежищем последние три недели.

— Идиота кусок, — прошептала она, обращаясь то ли к санитару, то ли к себе, то ли к этой странной женщине, которая спасла её неизвестно зачем.

— Только не двигайся, — сказала женщина, поворачиваясь к толпе. — Сейчас всё утихнет.

В этот момент Малкольм сделал шаг вперёд.

До этого он стоял неподвижно, как статуя, как изваяние, как тот самый демон, который тысячелетиями наблюдал за битвами, не вмешиваясь, пока не приходило время. Он чувствовал всё — каждую эмоцию, которая пульсировала в этом зале, как открытая рана. Страх пациентов, которые только что обрели свободу и тут же потеряли контроль. Ярость санитаров, которые защищали свою территорию. Боль тех, кто уже упал, кто корчился на полу, кто кричал от электрических разрядов.

И где-то на периферии — холод. Тот самый, ледяной, который он не мог объяснить. Тот самый, который притягивал его, как магнит, как нить, как та самая, единственная, которую он искал три недели.

Он поднял руку.

Не замахнулся, не ударил — просто поднял ладонь, растопырив пальцы, и в этот момент глаза его вспыхнули багровым, адским пламенем, которое, казалось, могло сжечь всё вокруг. Тьма, дремавшая в нём тысячелетиями, вырвалась наружу — не вся, только малая часть, но достаточная, чтобы воздух в зале стал тяжёлым, почти осязаемым, а голоса, крики, удары — всё это вдруг стихло, как будто кто-то нажал на кнопку «пауза».

— Тихо, — сказал он, и голос его, усиленный демонической мощью, зазвучал не в ушах — в головах, в костях, в самых глубинах сознания, куда не проникают слова, а только вибрации, только чистая, абсолютная сила. — Стоять. Молчать. Не двигаться.

Это был не приказ — это было наваждение, гипноз, то самое оружие, которое древние демоны использовали, когда нужно было остановить армию одним словом. Малкольм не любил применять его — слишком много энергии, слишком много риска, что контроль ослабнет в самый неподходящий момент. Но сейчас, когда сотня обезумевших людей была готова разорвать друг друга на части, а санитары — применить электрошокеры в полную силу, у него не было выбора.

Он чувствовал их эмоции — страх, гнев, отчаяние, надежду — всё это текло в него, как река, как водопад, как лавина, грозившая поглотить его с головой. Но он не отступал. Он стоял, раскинув руки, и впитывал эту боль, эту ярость, эту безысходность, потому что должен был. Потому что кто-то должен был.

Пациенты замерли. Санитары опустили дубинки и электрошокеры. Те, кто лежал на полу, перестали стонать. Тишина, наступившая после хаоса, была оглушительной, почти физически ощутимой — как нож, как лезвие, как та самая тишина, которая бывает только перед грозой.

Малкольм опустил руку, и багровый свет в его глазах погас, сменившись привычной серой сталью.

— Всё, — сказал он, и его голос, теперь обычный, человеческий, прозвучал устало, надтреснуто. — Успокоились. Никто никого не тронет. Сейчас решим все вопросы.

Он повернулся к Элис, но краем глаза заметил движение у стены — женщина в тёмно-зелёном свитере, Клэр, наклонялась над кем-то, кто сидел на полу, прижавшись к стене. Малкольм не придал этому значения — он думал о том, как теперь выводить сотню падших из клиники, где их ждали адвокаты (нет), документы (нет), транспорт (он был, но не для такого количества людей).

А тем временем Клэр смотрела на девушку, которая сидела у стены, и не узнавала её. Потому что узнать было невозможно.

Девушка была истощена — не просто худа, а истощена так, как бывают только люди, которые неделями недоедали, не спали, находились в постоянном стрессе. Её светлые волосы, когда-то чистые и блестящие, теперь были тусклыми, спутанными, висели грязными прядями, падая на лицо, закрывая его почти полностью. Кожа — бледная, с синеватым оттенком, как у человека, который давно не видел солнца. Под глазами — тёмные, почти чёрные круги, такие глубокие, что, казалось, они уходят в череп. Губы — потрескавшиеся, в нескольких местах запёкшаяся кровь. На скулах — синяки. На запястье, которое она машинально потирала, — красная полоса от браслета, вокруг которой кожа была воспалена, покрыта мелкими трещинами и ссадинами.

И глаза. Глаза, которые Клэр помнила — сапфировые, глубокие, с той особенной, невыразимой теплотой, которая делала их похожими на два маленьких солнца, — теперь были пустыми. Не просто пустыми — выжженными. Как будто кто-то взял и выскреб из них всё, что составляло личность, оставив только гнев, только страх, только ту ледяную, всепоглощающую ненависть к миру, которая не знала пощады.

— Помогите ей, — сказала Клэр, обращаясь к санитарам, которые стояли рядом. — Поднимите девочку.

Двое санитаров, не спрашивая, подошли к Моране и схватили её за руки — грубо, не церемонясь, как хватают мешок с картошкой. Они потянули её вверх, заставляя встать на ноги, и в этот момент Клэр увидела, как изменилось её лицо.

Не лицо — маска. Маска боли, страха и той самой, абсолютной беспомощности, которая бывает у загнанного зверя, когда он понимает, что сил больше нет, что сопротивление бессмысленно, что остаётся только сжаться в комок и ждать, когда всё закончится.

— Не трогайте девочку, — сказала Клэр, и её голос, ровный, спокойный, заставил санитаров замереть.

Они отпустили Морану, и та — не постепенно, не медленно, а резко, как подкошенная — опустилась на колени, а потом и вовсе осела на пол, прижимаясь спиной к стене и обхватывая колени руками. Она сидела, сжавшись в маленький, тугой комок, такой маленький, такой хрупкий, такой потерянный, что у Клэр, которая видела сотни смертей и тысячи страданий, что-то оборвалось внутри, в том самом месте, где когда-то жила человечность, а теперь — только боль за тех, кто не мог защитить себя сам.

— Морана, — тихо сказала Клэр, опускаясь на корточки перед ней. — Это я. Клэр.

Она протянула руку — медленно, очень медленно, как протягивают руку раненому животному, боясь спугнуть, боясь, что любой резкий жест заставит его броситься наутёк или, наоборот, вцепиться в горло.

Но Морана не смотрела на неё. Она смотрела в одну точку — прямо перед собой, на пол, на грязные плитки, на которых виднелись следы крови, чьей-то, неважно чьей. Её тело дрожало — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не была связана ни с холодом, ни со страхом, а была просто реакцией организма на перегрузку, на крики, на давку, на этот кошмар, который обрушился на неё, когда она была так близка к свободе.

Клэр коснулась её плеча.

И Морана закричала.

Не словами — звуком. Низким, гортанным, хриплым, который вырвался из самой глубины её существа, из того места, куда таблетки не смогли добраться, где всё ещё жила та маленькая, трёхлетняя девочка, которая сидела в луже крови рядом с мёртвым братом и ждала, когда он встанет. Этот крик был не просьбой о помощи — он был предупреждением. Стой. Не подходи. Не трогай. Я укушу. Я сломаюсь. Я исчезну. Только не трогай.

— Не надо, — прошептала она, и голос её, сорванный, надтреснутый, прозвучал так тихо, что Клэр едва расслышала. — Не надо меня трогать. Пожалуйста. Не надо.

Клэр отдёрнула руку, как от огня.

Она смотрела на эту девушку — на это сломленное, измученное, почти нечеловеческое существо — и не могла поверить, что это та самая Морана, которая всего несколько недель назад убирала в пентхаусе Малкольма, улыбалась своей тихой, застенчивой улыбкой и рисовала ангелов с такими печальными глазами, что у Клэр каждый раз перехватывало дыхание.

От той девочки не осталось ничего. Только внешность — да и та изменилась до неузнаваемости. За три недели в этом аду она постарела на десять лет, потеряла вес, потеряла цвет лица, потеряла тот внутренний свет, который делал её той, кем она была.

— Всё хорошо, — сказала Клэр, и в её голосе прозвучала такая боль, такая тоска, такая та самая, невыразимая тоска за ту, кого уже не вернуть, что даже Аш, стоявший в нескольких метрах, услышал и обернулся. — Я не трону тебя. Никто тебя не тронет. Ты в безопасности.

Морана не ответила. Она сидела, сжавшись в комок, и её плечи вздрагивали, но слёз не было — они кончились ещё в первую неделю, когда она поняла, что плакать бесполезно, что никто не придёт, никто не поможет, что она одна в этом бетонном аду, и её единственное оружие — это злость.

Толпа затихала. Пациенты, ошеломлённые демонической силой Малкольма, постепенно приходили в себя, но двигались медленно, осторожно, как люди, которые только что пережили землетрясение и боятся, что подземные толчки могут повториться. Санитары, не опуская оружия, но и не применяя его, отступали к стенам, готовые в любой момент вмешаться снова.

А в углу, у стены, сидела девушка в грязной бледно-голубой пижаме, и её светлые волосы, спутанные, давно не мытые, падали на лицо, скрывая его от чужих глаз. Она не смотрела ни на кого. Она ждала.

Чего — она не знала.