Глава: Пустая клетка

Часть шестьдесят девятая: Порог, который ничего не значит

Ключ провернулся в замке с тем особенным, жалобным скрипом, который Морана так и не успела смазать, хотя собиралась уже несколько месяцев. Дверь распахнулась, и Малкольм влетел внутрь первым, даже не дожидаясь, пока Аш и Клэр поднимутся по лестнице — он перепрыгивал через три ступеньки, и его сердце, если у демонов есть сердце, колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть от той чудовищной, всепоглощающей надежды, которая, как он понимал, была абсолютно иррациональной, но от которой он не мог отказаться.

Квартира встретила его тишиной.

Той особенной, тягучей тишиной, которая бывает только в пустых помещениях, где не живут, не дышат, не существуют. Темнота, только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из мрака знакомые очертания — диван, на котором она сидела, когда он впервые привёз её сюда после полиции; журнальный столик, заставленный блокнотами и карандашами; стены, увешанные её рисунками — теми самыми, с ангелами и демонами, которые теперь обрели для него совершенно иной смысл.

Пусто.

Малкольм замер посреди гостиной, и его лицо, ещё минуту назад искажённое надеждой, медленно, но верно превращалось в маску чистой, абсолютной ярости.

— Сука, — выдохнул он, и слово это прозвучало не как ругательство, а как констатация факта, как тот самый звук, который издаёт человек, когда понимает, что его худшие опасения сбылись. — Сука, сука, сука!

Он развернулся на месте, оглядывая комнату, и его руки, сжатые в кулаки, дрожали от напряжения. Аш и Клэр, вошедшие следом, замерли на пороге, не решаясь приблизиться.

— Конечно, — продолжал Малкольм, и его голос, низкий, вибрирующий, срывался на тот самый, звериный рык, который вырывается из груди, когда все барьеры сломаны. — Конечно! На что я, блядь, надеялся?! Что она будет сидеть здесь, сложа ручки, и ждать, пока мы придём и скажем ей, что всё в порядке?! Нет! Она сбежала! Сбежала, как та самая дура, которой она и является!

Он ударил кулаком по стене — с такой силой, что штукатурка треснула, осыпавшись мелкой крошкой. Ударил снова, и ещё, и ещё, и стена покрылась сетью трещин, вмятин, следов его бессильной ярости.

— Малкольм... — начала Клэр, но он оборвал её взглядом, в котором горел такой огонь, что она отступила на шаг.

— Нет! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по пустой квартире, отражаясь от стен, возвращаясь к нему, как насмешка, как издёвка, как напоминание о том, что он снова опоздал. — Не надо меня успокаивать! Не надо говорить, что мы найдём её! Мы не знаем, где она! Она могла уехать куда угодно! В любой конец этой чёртовой страны! За границу! В никуда!

Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло, и его дыхание, тяжёлое, прерывистое, запотевало поверхность, скрывая ночной город за мутной пеленой.

— Она не понимает, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, детской беспомощности, которую он никогда никому не показывал. — Не понимает, от чего бежит и от кого. Она либо испугалась, либо... либо, ебаный шутник, — он поднял глаза к потолку, к небу, к тому, кто, возможно, там сидел и наблюдал за этим спектаклем, — решила защитить меня. Решила, что если она исчезнет, то я буду в безопасности. И поэтому не обратилась ко мне. Не позвонила. Не написала. Просто взяла и свалила, чтобы отгородиться.

Он ударил лбом о стекло — раз, другой, третий, с такой силой, что, казалось, ещё немного — и оно треснет, разлетится на тысячу осколков, как и его самообладание.

— Я запру её в пентхаусе, — прорычал он, отворачиваясь от окна и начиная метаться по комнате, как зверь в клетке. — Я запру её и до конца жизни она будет убирать! Будет драить полы, мыть окна, стирать мои носки — что угодно, лишь бы я знал, что она в безопасности! И не смейте мне говорить, что это перебор! Я знаю, что перебор! Но я не могу иначе! Не могу!

Он остановился, тяжело дыша, и его глаза — обычно серые, с искорками юмора — сейчас горели таким адским пламенем, что даже Аш, видавший всякое, на секунду замер.

— Именно поэтому я не привязываюсь, — сказал Малкольм, и в его голосе прозвучала такая горечь, такое отчаяние, что у Клэр сердце разрывалось на части. — Именно поэтому я никого не подпускаю близко. Потому что это никогда, слышите, никогда не доводит до добра! Каждый раз, когда я позволял себе хоть немного привязаться, когда я думал, что могу быть... не знаю... человечным, что ли, — всё заканчивалось одинаково. Пепел. Смерти. Много смертей. И я оставался один.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест — такой усталый, такой безнадёжный — сказал больше, чем любые слова.

— Но сейчас, — продолжил он, и в его голосе зазвенела такая сталь, такая мощь, такая абсолютная, непоколебимая решимость, что даже стены, казалось, содрогнулись, — я убью любого, кто даже взглянет на неё так, что мне это не понравится. Не говоря уже о том, чтобы тронуть. Лира, ангелы, демоны, люди — мне плевать. Я уничтожу всех, кто посмеет приблизиться к ней с плохими намерениями.

Он достал телефон и начал набирать номер с такой скоростью, что пальцы, казалось, вот-вот сотрутся в кровь.

— Алло! — заорал он в трубку, даже не дождавшись ответа. — Слушай сюда! Мне нужно, чтобы вы подняли всех! Всех, кого только можно! Полицию, службы безопасности, пограничников, частных детективов — всех! Машина — старая «Хонда», тёмно-синяя, номер такой-то. Девушка — Морана Синклер, девятнадцать лет, рост примерно метр шестьдесят, светлые волосы, глаза тёмно-синие. Фотографии скину. Она не должна пересечь границу! Ни под каким предлогом! Любую зацепку — сразу мне! Немедленно!

Он отключился и тут же набрал следующий номер.

— Это я! — рявкнул он. — Мне нужен доступ к камерам наблюдения по всему городу! Все въезды и выезды! Вокзалы, аэропорты, автобусные станции! Если она попытается уехать, я должен знать об этом через пять минут! Максимум!

Ещё звонок. Ещё. И ещё.

Аш и Клэр смотрели на него и видели то, чего не видели никогда за все тысячелетия их знакомства. Малкольм, вечный циник, саркаст, бабник, который никогда ничего не принимал близко к сердцу, который пропускал всё через фильтр своей иронии, — этот Малкольм сейчас превратился в машину для уничтожения, в хищника, который потерял контроль, в существо, для которого не существовало больше ничего, кроме одной цели — найти её.

Он метался по комнате, набирая номера, орал в трубку, отдавал приказы, и в каждом его движении, в каждом слове, в каждом вздохе чувствовалась такая чудовищная, всепоглощающая ярость, что даже стены, казалось, сжимались, пытаясь спрятаться от этого гнева.

— Я подниму всех, — прошипел он, отключая очередной звонок и глядя на Аша с Клэр. — У меня есть связи. Очень много связей. Полиция, службы безопасности, пограничники, частные детективы, криминальные структуры — все будут искать её. Она не сможет исчезнуть. Не в этой стране. Не в этом городе.

Он говорил это с такой уверенностью, с такой властью, что даже Аш, знавший его тысячелетия, на секунду почувствовал что-то, похожее на благоговейный ужас.

— Границы перекрыты, — продолжал Малкольм, словно читая мысли. — Я уже связался с людьми в аэропорту и на вокзалах. Если она попытается уехать, её остановят. Если попытается вылететь — не выпустят. Я контролирую всё.

Он замолчал, и в этой тишине, нарушаемой только его тяжёлым дыханием, было столько всего, что слова были не нужны.

— Мы найдём её, — сказал Аш, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не оставляла выбора. — Обязательно найдём.

Малкольм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Найдём, — повторил он, и в этом слове была такая решимость, такая сила, такая абсолютная, непоколебимая уверенность, что даже ночь за окном, казалось, отступила. — Чего бы это ни стоило.

Глава: Сеть сжимаетсяЧасть семидесятая: Тишина перед бурей

Клэр стояла у окна в пустой квартире Мораны, глядя на ночной Эдинбург, раскинувшийся внизу тысячами огней, и в её глазах — изумрудных, живых — плескалась такая тревога, что даже Аш, привыкший к любым эмоциям, на секунду замер, поражённый этой глубиной переживания. Она обернулась к нему, и в её взгляде был вопрос — тот самый, который не давал покоя, который требовал ответа, который повис в воздухе, как дамоклов меч, готовый обрушиться в любую секунду.

— Аш, — тихо сказала она, и голос её прозвучал в этой тягучей тишине особенно отчётливо, особенно хрупко, особенно... обеспокоенно. — Я никогда не видела Малкольма таким. Никогда. Даже когда мы с тобой проходили через весь тот ад, даже когда ты срывался, когда метался, когда готов был уничтожить всё вокруг, — он всегда оставался собой. Циничным, саркастичным, с этой его вечной улыбочкой. А сейчас... сейчас я его не узнаю.

Аш подошёл к ней, встал рядом, и его рука — тёплая, надёжная — легла ей на плечо, сжимая чуть крепче, чем обычно, словно он сам искал в этом прикосновении опору.

— Малкольм, — начал он, и в его голосе прозвучала та особенная, задумчивая интонация, которая появлялась, когда он говорил о важных вещах, — всегда останавливал меня. Всегда. Когда я терял контроль, когда я готов был разнести полгорода из-за Кейр, когда я сходил с ума от боли и отчаяния, — он был рядом. Он вправлял мне мозги, он орал на меня, он тащил меня обратно, в чувство. Я слушал его. Потому что знал: он прав.

Он замолчал, и в его глазах — янтарных, таких же, как у Малкольма, но с другим оттенком — мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Но я его — никогда, — продолжил он тихо. — Ни разу. Я не знаю, как его остановить. Не знаю, есть ли вообще такая возможность. Он всегда казался мне самым уравновешенным из нас, самым... неуязвимым. А теперь...

— А теперь он разваливается на части, — закончила Клэр, и в её голосе прозвучала такая горечь, такое понимание, что Аш только кивнул.

Из соседней комнаты доносились звуки — шаги Малкольма, который метался по спальне Мораны, открывал шкафы, выдвигал ящики, искал хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы подсказать, куда она могла направиться. А потом эти звуки стихли, и наступила тишина — та особенная, зловещая тишина, которая бывает перед бурей.

Малкольм вышел в гостиную. В руках он держал блокнот — тот самый, в котором Морана делала наброски. На раскрытой странице был рисунок — портрет мужчины с рожками. Его портрет.

— Смотрит на меня, — усмехнулся Малкольм, и в этой усмешке было столько горечи, столько боли, столько той самой, невыносимой тоски, что у Клэр сердце сжалось. — Даже отсюда смотрит. А её нет.

Он захлопнул блокнот и швырнул его на диван.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая появлялась, когда он принимал решения. — Хватит рефлексии. Надо думать, где она может быть. И пока мы тут стоим, сложа руки, она уезжает всё дальше.

Он достал телефон, и пальцы его, ещё недавно дрожавшие от ярости, теперь двигались с холодной, расчётливой уверенностью.

— Есть у меня один знакомый в полиции, — проговорил он, набирая номер. — Старый, ещё с тех времён, когда я только обосновался в этом городе. Должник. Он мне обязан. Пришло время платить по счетам.

Он поднёс трубку к уху и, дождавшись ответа, заговорил — тихо, спокойно, но с такой угрозой в голосе, что даже Аш, привыкший ко всему, почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Сэмюэль, старина, — сказал Малкольм. — Не спишь? Отлично. У меня к тебе дело. Нужно, чтобы ты поднял все записи с камер наблюдения за последние два часа. Особенно на выездах из города. Ищешь старую синюю «Хонду», номер я скину. Девушку за рулём не пугай, просто отслеживай и сообщай мне. Если сделаешь — я твой должник. Если нет... ты же знаешь, я умею быть убедительным.

Он отключился и тут же набрал следующий номер.

— Марко, — рявкнул он в трубку, и в его голосе зазвенели стальные нотки. — Твои ребята на постах? Отлично. Машина, синяя «Хонда», номер... — он продиктовал данные. — Если увидят — не останавливать, просто сообщить мне. И проследить, куда поедет. Да, я знаю, что это не твоя территория. Мне плевать. Делай.

Ещё звонок. И ещё.

Аш и Клэр смотрели на него и видели, как преображается этот человек — или демон — которого они знали столько лет. Исчезла привычная лёгкость, исчез сарказм, исчезла та особенная, циничная усмешка, которая была его визитной карточкой. Осталась только холодная, расчётливая ярость и эта чудовищная, всепоглощающая решимость найти её любой ценой.

— Сеть раскинута, — сказал Малкольм, убирая телефон. — Теперь будем ждать.

Он подошёл к окну, упёрся руками в подоконник и замер, глядя на ночной город. В его позе чувствовалось такое напряжение, что, казалось, ещё немного — и стекло треснет.

— Лира, — прошептал он одними губами, и имя это прозвучало как проклятие, как приговор, как обещание самой страшной мести, которую только можно вообразить. — Из-за неё всё. Из-за этой сумасшедшей твари, которая решила, что имеет право играть с чужими жизнями. Я ей это припомню. Я ей всё припомню.

Он резко развернулся, и в его глазах горел такой огонь, такое бешенство, такая жажда крови, что даже Аш, знавший его тысячелетия, на секунду отступил.

— Я её закопаю заживо, — прорычал Малкольм, и каждое слово его падало, как камень, как приговор, как та самая, неотвратимая судьба, от которой не убежать. — Найду самое глухое место, где даже черти не шляются, и закопаю. Буду слушать, как она кричит, как царапает землю ногтями, как молит о смерти, которую я не дам ей так легко. А потом, когда она почти сдохнет от ужаса и боли, я её откопаю и сожгу заживо. И буду смотреть, как её шкура плавится, как крылья обугливаются, как она корчится в огне, и знать, что это она довела Морану до побега.

Он замолчал, тяжело дыша, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на безумие.

— Или нет, — продолжил он, и в его голосе появились те самые, саркастические нотки, но теперь они звучали жутко, неестественно. — Может, сначала пытать. Медленно. С наслаждением. Вырезать на ней все те эмоции, которые она так хотела получить от Мораны. Пусть почувствует на своей шкуре, каково это — быть жертвой. Пусть испытает страх, отчаяние, боль. Всё, что она хотела причинить другим.

Он рассмеялся — нервно, почти истерически.

— Чихать я хотел на все правила, на все законы, на всех ангелов и демонов, которые могут вступиться за неё. Если она тронет Морану, если с ней что-то случится по вине этой твари, я уничтожу не только Лиру. Я уничтожу всё, что с ней связано. Всех, кто её знал. Всех, кто мог ей помочь. Мне плевать.

Аш шагнул вперёд, положил руку ему на плечо.

— Малкольм, — сказал он твёрдо. — Мы найдём её. Мы успеем.

Малкольм посмотрел на него, и в его глазах впервые за этот вечер мелькнуло что-то, похожее на сомнение.

— А если нет? — спросил он тихо. — Если Лира доберётся до неё первой?

— Не доберётся, — ответил Аш. — Потому что мы будем быстрее.

В этот момент телефон Малкольма зазвонил.

Он схватил его, даже не глядя на экран.

— Да!

— Мистер Малкольм, — раздался в трубке голос, принадлежащий одному из его людей. — Ваша машина засвечена. Камеры на выезде из города, трасса на север, в сторону Хайленда. Зафиксирована пятнадцать минут назад. Движется в направлении Инвернесса.

Малкольм замер. На его лице появилось выражение, в котором смешивались облегчение, ярость и что-то, похожее на надежду.

— Трасса на север, — повторил он. — В сторону Хайленда. Пятнадцать минут назад.

Он отключился и повернулся к Ашу с Клэр.

— Едем, — сказал он коротко. — Она уходит в горы.

— В Хайленд? — переспросила Клэр. — Зачем?

— Не знаю, — ответил Малкольм, уже направляясь к выходу. — Может, хочет спрятаться. Может, просто едет, куда глаза глядят. Но теперь мы знаем, где её искать.

Он остановился на пороге, обернулся и посмотрел на пустую квартиру, на рисунки на стенах, на этот маленький мир, который она создала для себя и который сейчас остался без хозяйки.

— Держись, мелюзга, — прошептал он одними губами. — Я иду.

Дверь захлопнулась, и в квартире снова воцарилась тишина — та особенная, тягучая тишина, которая бывает, когда все ушли, а надежда осталась.

Где-то там, на севере, по пустынной ночной дороге мчалась старенькая синяя «Хонда», увозя в темноту девушку, которая даже не подозревала, что за ней уже выехала погоня.

И где-то в этой же темноте, скрытая от глаз, двигалась ещё одна фигура. Лира. Она тоже знала.

Игра вступала в решающую фазу.