Глава: Ярость в кожаном салоне

Глава: Ярость в кожаном салонеЧасть шестьдесят восьмая: Зверь в клетке

Машина Малкольма — чёрный BMW, низкий, хищный, с двигателем, который урчал, как сытый зверь, готовый в любой момент сорваться с места и разорвать пространство в клочья — стояла на парковке неподалёку от выставочного зала. Аш сел за руль, потому что Малкольм был в таком состоянии, что доверять ему управление этим монстром было бы чистым безумием. Клэр устроилась на заднем сиденье, вцепившись в подголовник переднего кресла, и наблюдала за другом с тем особенным, тревожным выражением, которое появлялось у неё в минуты, когда мир вокруг начинал рушиться.

Малкольм сидел на пассажирском сиденье, и его лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, было перекошено гримасой такой лютой, такой всепоглощающей ярости, что даже Аш, знавший его тысячелетия, на секунду замер, поражённый этим зрелищем. Руки Малкольма сжимали подлокотники с такой силой, что, казалось, ещё немного — и дорогая кожа треснет, не выдержав этого чудовищного напряжения.

— Я убью эту мелюзгу, — прорычал он, и голос его звучал так низко, так вибрирующе, с такой нечеловеческой угрозой, что даже стёкла машины, казалось, задрожали. — Если она не дома. Если она не сидит сейчас в своей чёртовой квартире и не ждёт, когда мы приедем, чтобы объяснить ей, какая она дура, — я убью её. Собственными руками. Задушу. Заставлю не просто включить звук на телефоне, но и прицепить к себе спутниковый трекер, чтобы я больше никогда в жизни не играл в эти грёбаные догонялки с судьбой!

Он ударил кулаком по приборной панели — не сильно, но достаточно, чтобы машина вздрогнула.

— Клянусь всеми ангелами, всеми демонами, всем, что есть святого в этом проклятом мире, — продолжал он, и его голос срывался на крик, который в замкнутом пространстве салона звучал особенно оглушительно, — я прибью её! Она у меня будет не просто слышать звонки, она у меня будет чувствовать их кожей за километр!

Аш открыл рот, чтобы что-то сказать, но Малкольм резко повернулся к нему, и в его глазах горел такой огонь, такое бешенство, что даже Аш, привыкший к любым вспышкам, на секунду забыл, как дышать.

— И не смей меня успокаивать! — рявкнул Малкольм, тыча пальцем в друга. — Не смей, Аш! Я тебя слушал, когда ты с ума сходил по Кейр, когда ты готов был весь город разнести на куски, когда ты тут рыдал и метался, как зверь в клетке! Я тебя успокаивал! Я тебя вытаскивал! А сейчас — молчи! Просто молчи!

Аш молчал. Он смотрел на друга и видел то, чего не видел никогда за все тысячелетия их знакомства. Малкольм, вечный циник, саркаст, бабник, который никогда ничего не принимал близко к сердцу, который пропускал всё через фильтр своей иронии, — этот Малкольм сейчас разваливался на части прямо у него на глазах.

— Девятнадцать лет! — заорал Малкольм, и его голос сорвался на тот самый, высокий, почти истерический звук, который вырывается из груди, когда все барьеры сломаны. — Ей девятнадцать, мать её! Ни разу не пила, не курила, даже, блядь, уверен, что девственница! Ни тусовок, ни алкоголя, ничего! Одна подруга, хобби, её дурацкие картины! Сидит себе тихо, никого не трогает, рисует свои шедевры, убирает у меня в пентхаусе, получает деньги и радуется, что может оплатить свою дыру! А тут эта... эта сука! — он произнёс это слово с такой ненавистью, что даже Клэр, видавшая виды, поёжилась. — Лира! Со своей грёбаной обсессией на эмоциях перед смертью! Выбрала себе жертву, понимаешь?! Выбрала самую беззащитную, самую чистую, самую... самую...

Он замолчал, не в силах продолжать. В горле застрял ком, который он пытался сглотнуть, но не мог. Руки его дрожали — впервые за тысячелетия руки демона дрожали.

— Довела, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, человеческой слабости, которую он так старательно прятал за маской цинизма. — Довела девчонку до того, что та сбежала в ночь, одна, без денег, без ничего, потому что решила, что спасает нас! А эта... эта тварь обожглась! Обожглась, когда полезла к ней! И теперь она, значит, получила своё! А мы должны искать эту мелюзгу по всему городу, потому что она, видите ли, решила, что она — угроза!

Он ударил кулаком по приборной панели снова, на этот раз сильнее.

— Каждое столетие, — прошипел он, и в его голосе зазвенела такая горечь, что даже Клэр, сидевшая сзади, почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Каждое чёртово столетие я убеждаюсь, что мир жесток. Что судьба — сука. Что нет в этом мире справедливости, нет добра, нет ничего, кроме этой бесконечной, бессмысленной игры, в которой страдают те, кто меньше всего этого заслуживает. Жила себе девочка, не тужила. На работу ко мне нанялась, убиралась, рисовала, никого не трогала. И тут эта блядь! Со своей бля обсессией! И если она, — он сжал кулаки так, что костяшки побелели, — если она, боже упаси, её тронет, если хоть волос упадёт с её головы по вине этой сумасшедшей твари, я сам начну войну. Я лично уничтожу Лиру. Я сотру её в порошок, развею по ветру, сделаю так, что от неё не останется даже воспоминаний! И мне плевать, что будет потом!

Он замолчал, тяжело дыша. В салоне повисла тишина — такая плотная, такая тягучая, что её можно было резать ножом. Аш и Клэр смотрели на него, и в их глазах было столько всего, что слова были не нужны.

— Малкольм, — тихо сказал Аш, нарушая молчание. — Мы найдём её. Обязательно найдём.

— Найдём, — эхом отозвался Малкольм, и в его голосе не было уверенности. — А если не найдём? Если она решила исчезнуть? Если она, со своей дурацкой самоотверженностью, уехала куда-нибудь, где её никто не сможет найти, чтобы не подвергать нас опасности?

Он провёл рукой по лицу, и этот жест — такой человеческий, такой усталый — сказал больше, чем любые слова.

— Она не заслужила этого, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что у Клэр сердце разрывалось на части. — Никто не заслуживает. А она — меньше всех.

Машина тронулась с места, унося их в ночь, в этот бесконечный, тягучий город, где где-то там, в темноте, ехала маленькая старенькая «Хонда» с девушкой, которая решила, что должна спасти всех ценой собственного исчезновения.

— Мы найдём её, — повторил Аш, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая не оставляла выбора. — Чего бы это ни стоило.