Глава: Утро после битвы

Часть пятьдесят пятая: Вход в зону бедствия

Утро ворвалось в пентхаус Малкольма с тем особенным, беспощадным светом, который бывает только после ночей, когда веселье переходит все мыслимые и немыслимые границы, когда алкоголь лился рекой, музыка грохотала так, что стены вибрировали, а количество присутствующих давно перевалило за разумные пределы, превратив двухэтажные апартаменты в поле битвы, где человеческие тела, пустые бутылки и остатки еды валялись в живописном беспорядке, напоминающем декорации к фильму о конце света.

Морана вошла ровно в девять, как всегда, бесшумно открыв дверь своим ключом, и замерла на пороге, оценивая масштаб катастрофы. Её взгляд — спокойный, профессиональный, с той особенной, отстранённой внимательностью, которая вырабатывается годами работы в самых разных условиях — скользнул по гостиной, отмечая детали, которые обычный человек мог бы и не заметить.

Диван был перевёрнут. Не просто сдвинут, а именно перевёрнут, и теперь возвышался посреди комнаты, как памятник человеческой глупости. Подушки валялись по углам, некоторые — с явными следами того, что на них кто-то сидел, лежал, а может, и танцевал. Журнальный столик, обычно стоявший в центре, был отодвинут к стене и заставлен бутылками — десятки, если не сотни бутылок всех форм и размеров, от элитного виски до дешёвого пива, которое кто-то, видимо, принёс с собой в качестве розыгрыша.

На полу — ковёр, который она чистила всего неделю назад, теперь был покрыт пятнами от пролитого вина, пива, и ещё чего-то, что она предпочла не идентифицировать. Окна, огромные, панорамные, от пола до потолка, были распахнуты настежь, и холодный утренний воздух врывался в комнату, смешиваясь с запахами перегара, пота и тех особенных, сладковатых духов, которые так любят девушки, посещающие подобные мероприятия.

— Ого, — выдохнула Морана одними губами, и в этом выдохе не было ни удивления, ни осуждения. Только констатация факта.

Из глубины квартиры, со стороны спальни, послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые, такие, какие бывают у людей, которые только что проснулись и ещё не до конца осознали, где находятся и что произошло ночью.

Малкольм вышел в гостиную, и Морана, услышав шаги, обернулась.Он был, как часто бывало, без рубашки. Только джинсы — старые, потёртые, сидевшие на бёдрах с той особенной, небрежной элегантностью, которая была его визитной карточкой. Торс — поджарый, мускулистый, покрытый тонкой сеткой шрамов, которые рассказывали историю тысячелетий, историю, о которой она ничего не знала и, наверное, никогда не узнает. Волосы — растрёпанные, мокрые после душа, который он, видимо, только что принял, пытаясь смыть с себя следы ночного безумия. Глаза — серые, с той особенной, хищной искоркой, которая никуда не девалась даже после самых бурных ночей.

— О, мелюзга явилась, — протянул он, опираясь плечом о дверной косяк и скрещивая руки на груди. В его голосе прозвучали те самые, привычные нотки сарказма. — А я уж думал, ты решишь взять выходной. Или сбежать в другую страну, сменить имя и начать новую жизнь, лишь бы не видеть этого безобразия.

Морана, которая уже успела отвести взгляд от его обнажённого торса и теперь рассматривала перевёрнутый диван с таким видом, будто решала сложную математическую задачу, усмехнулась.

— Сбежать? — переспросила она, и в её голосе зазвенели те самые, язвительные нотки, которые он так ценил. — И пропустить такое? Вы что, решили устроить чемпионат мира по уничтожению интерьеров? И кто победил? Судя по масштабам, ничья.

— Отлично отдохнули, — констатировала Морана, и голос её прозвучал ровно, без тени осуждения, только с той особенной, профессиональной иронией, которая вырабатывается у людей, чья работа — убирать за другими.

Малкольм рассмеялся — искренне, от души, запрокинув голову.

— О, мне это нравится, — сказал он, отсмеявшись. — Ты прямо в яблочко. Да, было весело. Очень весело. Сейчас, правда, вспоминать страшно, но, кажется, кто-то решил, что диван лучше смотрится вверх ногами. Я не спорю, есть в этом что-то... авангардное.

— Авангардное, — повторила Морана, оглядывая комнату. — Ну да, если вы планируете открыть здесь музей современного искусства, то вы на правильном пути. Особенно вот это пятно на ковре — оно просто кричит о глубоком художественном замысле.

— Это красное вино, — сообщил Малкольм, подходя ближе и тоже рассматривая ковёр. — Две бутылки. Очень дорогого красного вина. Кто-то, кажется, решил, что ковёр нужно срочно покрасить.

— И покрасил, — кивнула Морана. — Отлично. Просто отлично. Ладно, мистер Малкольм, уборка займёт чуточку больше времени, чем обычно. Придётся потрудиться.

— Малкольм, — поправил он. — Просто Малкольм. Мы же вроде как уже не чужие люди после всех наших приключений.

 Он усмехнулся , потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Это было эпично. Масштабно. Я бы сказал, легендарно. Жаль, ты не пришла. Могла бы увидеть, как я танцую на столе.

— Судя по следам на потолке, вы не только танцевали, — заметила Морана, окидывая взглядом пятна на белой краске. — И, кажется, не только вы.

— А, это Джина, — махнул рукой Малкольм. — Решила, что винные пробки должны летать. Много. И далеко. Я не стал спорить.

На нём не было рубашки — только джинсы, низко сидящие на бёдрах, мокрые волосы, явно после душа, и та самая, неизменная улыбка, которая могла означать всё что угодно — от утренней бодрости до полного отсутствия совести. Торс его был идеален — рельефные мышцы, гладкая кожа, ни грамма лишнего, и Морана, бросив на него быстрый взгляд, тут же отвела глаза, сосредоточившись на бардаке.

— Знаешь, в чём секрет хорошей вечеринки? В том, чтобы наутро никто не мог вспомнить, где его одежда, а хозяин квартиры — как его зовут.

— Судя по тому, что вы в джинсах, а на мне медицинский халат, с вашей памятью всё в порядке, — парировала Морана, снимая сумку с плеча и начиная рекогносцировку на местности. — А вот с мебелью — не очень.

— Мебель переживёт, — отмахнулся Малкольм. — Она видала и не такое. Ладно, мелюзга, придётся тебе сегодня попотеть. Уборка займёт чуть больше времени, чем обычно. Если, конечно, ты не сбежишь, узрев масштабы трагедии.

— Я не сбежала в первый раз, не сбегу и сейчас, — ответила она, доставая из своей неизменной сумки медицинский халат и перчатки. — Хотя, признаться, масштаб впечатляет. Вы тут что, войну устраивали?

— Ладно, — вздохнула Морана, надевая халат. — Пойдём, посмотрим, что тут можно спасти. Вы как, в порядке? Голова не болит?

— Я демон, — напомнил он. — У демонов не болит голова. Только душа. Но она у меня, кажется, давно в командировке.

Морана фыркнула.

Кофе и философия

Она начала с бутылок. Это была самая простая и самая очевидная часть работы — собрать всё стекло, рассортировать, выбросить. Бутылки звенели, скатываясь в огромный мусорный пакет, и этот звук, такой обычный, такой бытовой, почему-то успокаивал, возвращал в реальность, в которой не было ни демонов, ни погонь, ни страха.

Малкольм появился через несколько минут с двумя чашками дымящегося кофе. Одну поставил на подоконник, вторую протянул ей.

— Держи, — сказал он. — Кофеин спасёт мир. Или хотя бы этот день.

Морана взяла чашку, сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким, ароматным, с той особенной горчинкой, которую она любила.

— Спасибо, — сказала она. — Вы... то есть ты хорошо варишь кофе.

— Я много что хорошо делаю, — усмехнулся Малкольм, прислоняясь к стене и наблюдая за ней. — Но кофе — это святое. Ладно, рассказывай, как там твоя жизнь? Я, кажется, за всей этой суетой совсем перестал интересоваться.

Морана посмотрела на него с подозрением.

— А с чего бы такие расспросы? — спросила она, и в её голосе зазвенели те самые, язвительные нотки. — Раньше ты как-то не интересовался.

— Раньше ты была просто уборщицей, — пожал плечами Малкольм. — А теперь... ну, теперь ты свидетельница демонических явлений, жертва покушения и вообще интересная личность. Имею право?

— Имеешь, — согласилась Морана, возвращаясь к бутылкам. — Но, боюсь, разочарую. Вся моя жизнь — это учёба, работа, рисование и иногда больница, где лежит Лейла. Никаких тайн, никаких секретов.без сахара, как всегда.

— Помню, помню, — донёсся его голос из кухни, где зашумела кофемашина. — Идеальная девушка без вредных привычек. Сахар не ест, алкоголь не пьёт, по тусовкам не ходит. Прямо инопланетянка какая-то.

— Инопланетянка, — эхом отозвалась Морана, уже орудуя специальным средством для выведения пятен. — Звучит как комплимент.

— Это и есть комплимент, — усмехнулся Малкольм, появляясь в дверях кухни с двумя чашками дымящегося кофе. — На, держи. И давай присядь на минуту. Успеешь ещё наработаться.

Морана посмотрела на него, на кофе, на бардак вокруг, и, видимо, решив, что пять минут погоды не сделают, взяла чашку и присела на край дивана, единственное относительно чистое место.

Малкольм устроился напротив, в кресле, и с интересом наблюдал за ней. Она пила кофе маленькими глотками, глядя куда-то в сторону, и в этом жесте было что-то такое... домашнее, что ли. Уютное. Непривычное для этой обстановки.

— Слушай, — вдруг сказал он, нарушая тишину. — А твои гости, которые вчера здесь веселились, они вообще в курсе, что кто-то будет за ними убирать? Или им плевать?

— Судя по состоянию квартиры, им плевать, — пожала плечами Морана. — Но я уже привыкла. Ваши гости, как вы выражаетесь, не отличаются аккуратностью.

— Наши гости, — усмехнулся Малкольм. — Ладно, проехали. Слушай, мелюзга, я тут подумал... Мы знакомы уже больше года. Ты приходишь сюда каждую неделю, убираешь, шутишь иногда, а я о тебе ничего не знаю. Вообще.

Морана подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на настороженность.

— А с чего бы такие расспросы? — спросила она ровно. — Впрочем, всё, что вы знаете, и есть моя жизнь. Я прихожу, убираю, получаю деньги, ухожу. Что ещё нужно знать?

— Малкольм, — поправил он. — И на «ты». А то я чувствую себя стариком, которому все выкают.

— Вы... то есть ты не старый, — усмехнулась Морана, и в её голосе мелькнули те самые, привычные нотки юмора. — Тебе всего чуть более тысячи лет. Это же не старость.

— Вот именно! — обрадовался Малкольм. — Не старость!

— Это древность, — закончила Морана, и в её глазах блеснула искорка. — Реликвия. Я запомню.

Малкольм замер на секунду, а потом расхохотался. Громко, искренне, от души.

— А ты умеешь пошутить, зубастая мелюзга, — сказал он, отсмеявшись. — Мне это нравится.Ладно, проехали. Но я серьёзно. Ты никогда не рассказываешь о себе. Ни о друзьях, ни о семье, ни о... ну, о парне там, если есть.  

— Договорились, — кивнула Морана, поднимаясь. — А теперь, реликвия ты моя древняя, давай-ка я закончу уборку. А то тут ещё работы часа на три.

— Три? — ужаснулся Малкольм. — Ты шутишь?

— Нисколько, — ответила она, принимаясь за очередную порцию мусора. — И не вздумай мне мешать. А то оставлю тебя здесь одного с этим кошмаром.

— Жестокая, — усмехнулся Малкольм, но спорить не стал.

— Парня нет, — ответила Морана, возвращаясь к кофе. — И не было.

— Совсем? — удивился Малкольм.

— Совсем, — подтвердила она. — Как-то не сложилось. Знаешь, в тех местах, где я провожу время, мало желающих. Выставки, мастерские, библиотеки, церкви с соборами... Не самая тусовочная компания.

— Церкви? — переспросил Малкольм. — Ты религиозна?

— Нет, — покачала головой Морана. — Но архитектура, росписи, витражи... это красиво. Это вдохновляет. А для знакомств... ну, не знаю. Мне как-то неловко было бы посвящать кого-то в свои... скелеты.

Она замолчала, и в этом молчании было столько всего, что Малкольм не стал уточнять.

— А подруги? — спросил он осторожно. — Лейла, например?

— Лейла — да, — кивнула Морана. — Но она стала подругой только через три года. И то не всё знает. Я... я не умею быстро открываться. Личные границы для меня важны. Свои и чужие.

— Понимаю, — кивнул Малкольм, и в его голосе впервые за весь разговор не было сарказма. — Это нормально.

— Нормально, — согласилась Морана, допивая кофе и поднимаясь. — Ладно, философия закончена. Пора работать. А то до вечера не управлюсь.

— Ладно, — не стал настаивать Малкольм. — Тогда хоть расскажи, как продвигается выставка. Ты же говорила, что готовишь что-то грандиозное.

— Готовлю, — кивнула Морана, принимаясь за следующий пакет с бутылками. — Лейла помогает, хотя врачи ей ещё не разрешают напрягаться. Но она, знаешь, упрямая. Если что-то вбила себе в голову...

— Знаю, — усмехнулся Малкольм. — Упрямые женщины — моя слабость.

— Твоя слабость — все женщины, — парировала Морана. — И, судя по масштабам этой вечеринки, их было немало.

Малкольм рассмеялся.

— Ты права, — признал он. — Было много. Очень много. Но, знаешь, после таких ночей почему-то становится только пусто.

Морана остановилась на секунду, посмотрела на него долгим взглядом.

— Может, потому что это не то, что нужно? — спросила она тихо.

— А что нужно? — усмехнулся Малкольм, но в этой усмешке не было веселья.

— Не знаю, — честно ответила Морана. — Я в таких вещах не разбираюсь.

Она поставила чашку на столик и снова взялась за уборку. Малкольм смотрел, как она двигается по комнате, как методично, экономно, без лишних движений, приводит в порядок этот хаос, и думал о том, что в этой девушке есть что-то, что цепляет его за живое. Что-то, чему он не мог дать названия.

— Слушай, — сказал он, когда она уже заканчивала с гостиной и переходила на второй этаж. —Пари-то в силе?

Морана обернулась, и на её лице появилась та самая, редкая улыбка.

— В силе, — ответила она. — Через два дня. В галерее на Грасмаркете. Тема — «Грань между мирами». Будут маски, костюмы, всё в стиле Хэллоуина.

— Маски? — переспросил Малкольм. — А ты что, лицо скрывать будешь?

— Не я, — покачала головой Морана. — Лейла. У неё после пожара шрам на лице. Она стесняется. Я предложила сделать маскарад, чтобы все были в масках. Так и ей легче, и атмосфера интереснее. Она согласилась.

— А ты? — спросил Малкольм. — Ты тоже будешь в маске?

— Посмотрим, — уклончиво ответила Морана. — Может, да, может, нет. Это сюрприз.

— Интриганка, — усмехнулся Малкольм. — Ладно, буду ждать.

Она кивнула и скрылась на втором этаже, оставляя его наедине с мыслями.

Малкольм смотрел ей вслед и думал о том, что эта девушка — не просто его уборщица. Что-то в ней было. Что-то важное. Что-то, что он должен был понять.

Но не сегодня. Сегодня он просто наблюдал. И ждал.

Часть пятьдесят шестая: Работа и разговоры

Уборка заняла почти пять часов. Морана методично, комната за комнатой, приводила в порядок пентхаус, а Малкольм то появлялся, то исчезал, то приносил ей воду, то просто сидел и наблюдал, комментируя происходящее с тем особенным, саркастическим юмором, который был его визитной карточкой.

— Ты как робот, — заметил он, когда она, не разгибая спины, оттирала пятно на ковре уже полчаса. — Ни минуты отдыха.

— Если я буду отдыхать, я не успею, — ответила она, не отрываясь от дела. — А завтра у меня экзамен.

— Экзамен? — удивился Малкольм. — По чему?

— По истории искусств, — ответила Морана. — Нужно будет рассказать о развитии готической архитектуры в Шотландии.

— И ты всё это помнишь?

— Помню, — кивнула она. — Я вообще много чего помню. Иногда даже слишком много.

Малкольм хотел спросить, что она имеет в виду, но вовремя остановился. Не сейчас. Не так.

Вместо этого он спросил:

— А Лиру мы пока не нашли. Если что, ты знаешь. Звони сразу.

— Знаю, — ответила Морана, и в её голосе не было страха. — Но, честно говоря, я о ней почти не думаю. Слишком много всего.

— Это правильно, — кивнул Малкольм. — Живи своей жизнью. А мы разберёмся.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что он на секунду забыл, как дышать.

— Спасибо, — сказала она просто. — Правда.

— Не за что, мелюзга, — усмехнулся он. — Ты моя сотрудница. Я за тебя отвечаю.

— Ты ни за кого не отвечаешь, — покачала головой Морана. — Но это приятно слышать.

Они замолчали, и в этой тишине было что-то такое... правильное. Уютное. Почти домашнее.

Когда уборка наконец закончилась, Морана переоделась, сложила свои принадлежности и уже собралась уходить, как Малкольм окликнул её:

— Морана.

Она обернулась.

— Ты это... — он замялся, подбирая слова. — Если что, ты знаешь. Я здесь.

— Знаю, — улыбнулась она. — Спасибо.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Малкольм остался один в чистом, сверкающем пентхаусе, и смотрел на дверь, за которой скрылась эта странная, непостижимая девушка.

— Что ты делаешь со мной, Морана? — прошептал он одними губами. — И почему я не могу просто забыть?

Ответа не было. Только тишина. Только этот запах чистоты, который она оставляла после себя. Только эта странная, хрупкая надежда, которая, вопреки всему, продолжала теплиться в его древнем, израненном сердце.