Глава: Когда тело сдаётся

Глава: Когда тело сдаётсяЧасть семьдесят пятая: Граница реальности

Машина мягко затормозила у знакомого подъезда — того самого, откуда несколько часов назад Морана выехала в эту безумную, кошмарную ночь, решив, что спасает всех ценой собственного исчезновения. Фары на секунду осветили обшарпанную дверь, мусорные баки у входа, чёрный кот, метнувшийся в кусты, — всё то, что составляло обычную, неприглядную реальность этого района, который она называла домом.

Малкольм повернулся к ней, собираясь сказать что-то очередное, колкое, саркастическое, что должно было замаскировать ту чудовищную бурю, что бушевала внутри, но слова застряли в горле.

Она сидела, прижавшись к дверце, и её голова, ещё минуту назад поднятая, медленно опускалась, словно сил держать её прямо больше не было. Веки дрожали, пытаясь оставаться открытыми, но с каждой секундой это давалось ей всё труднее.

— Морана? — позвал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то, похожее на тревогу. — Эй, мелюзга, ты чего?

Она попыталась поднять голову, посмотреть на него, и это движение далось ей с таким чудовищным усилием, что, казалось, ещё немного — и она просто не сможет. Глаза её — тёмно-синие, как сапфиры, которые ещё несколько минут назад смотрели на него с такой благодарностью, с таким облегчением, — сейчас были мутными, расфокусированными, словно она смотрела сквозь него, сквозь машину, сквозь эту ночь, туда, где уже ничего не было.

— Я... я в порядке, — прошептала она одними губами, и голос её прозвучал так тихо, так надтреснуто, так безнадёжно, что он едва расслышал эти слова.

— В порядке? — переспросил он, и в его голосе зазвенели стальные нотки, за которыми, впрочем, отчётливо слышался страх. — Ты похожа на человека, который в полном порядке, да? Прямо картинка здоровья!

Она попыталась улыбнуться в ответ на его сарказм — попыталась сделать то, что делала всегда, когда нужно было показать, что всё хорошо, что она справляется, что не надо беспокоиться. Но улыбка вышла кривой, жалкой, почти болезненной, и тут же исчезла, сменившись гримасой такой чудовищной усталости, что у него сердце пропустило удар.

Тело её трясло. Не той крупной, нервной дрожью, которая сотрясала её несколько часов назад, когда она стояла на трассе и смотрела на него с вызовом и болью. Теперь это была другая дрожь — мелкая, неконтролируемая, внутренняя, которая шла откуда-то из самой глубины, оттуда, где заканчивались силы и начиналась пустота. Руки её, лежащие на коленях, ходили ходуном, и она даже не пыталась их остановить — не могла.

— Эй, — Малкольм подался вперёд, схватил её за плечи, и его пальцы — всё ещё в запёкшейся крови, всё ещё дрожащие от перенапряжения — впились в её кожу, пытаясь вернуть её в реальность. — Морана, смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня!

Она подняла глаза. В них не было страха. Не было боли. Не было ничего, кроме этой мутной, расфокусированной пустоты, которая с каждой секундой становилась всё глубже, всё беспросветнее.

— Холодно, — прошептала она одними губами, и это слово, такое простое, такое человеческое, прозвучало как-то отстранённо, будто она говорила о ком-то другом. — Очень холодно.

— Холодно? — переспросил он, и в его голосе зазвенела паника, которую он пытался скрыть за привычным сарказмом. — В машине тепло, Морана! Ты что, не чувствуешь?

Она не ответила. Её глаза, только что смотревшие на него, начали закатываться — медленно, неумолимо, как у человека, который теряет сознание. Веки дрогнули, опустились, снова открылись, но зрачки уже не фокусировались, уходили куда-то вверх, под веки, оставляя только белки, которые в свете приборной панели казались неестественно белыми, почти светящимися.

— Морана! — заорал он, и его голос сорвался на тот самый, высокий, почти истерический звук, который вырывается из груди, когда страх становится сильнее всего. — Морана, не смей! Не смей отключаться! Слышишь?!

Он схватил её за подбородок, повернул к себе, заставляя смотреть. Её голова болталась, как у тряпичной куклы, и это было самое страшное — эта полная, абсолютная потеря контроля над собственным телом.

— Я... я здесь, — выдохнула она, и голос её прозвучал так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ, чем услышал. — Просто... просто устала. Очень.

— Устала? — переспросил он, и в его голосе зазвенела такая ярость, такое отчаяние, что даже стёкла машины, казалось, задрожали. — Ты устала?! А ну не смей! Не смей, я сказал! Ты меня слышишь?!

Она слышала. Кивнула — едва заметно, но кивнула. Попыталась улыбнуться — той самой, слабой, измученной улыбкой, от которой у него сердце разрывалось на части.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Правда.

И провалилась.

Часть семьдесят шестая: Красота в беспамятстве

Малкольм смотрел на неё, и впервые за тысячелетия не знал, что делать. Она лежала, откинувшись на спинку сиденья, и её лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, было таким беззащитным, таким хрупким, таким... прекрасным.

Светлые волосы, растрепавшиеся, выбившиеся из когда-то аккуратного пучка, разметались по плечам, обрамляя лицо, которое даже в беспамятстве сохраняло ту особую, внутреннюю красоту, которая была её визитной карточкой. Тонкие черты, идеально очерченные скулы, губы — чуть припухшие, искусанные в кровь, но такие... живые. Ресницы, длинные, тёмные, отбрасывали тени на бледные щёки, на которых ещё виднелись дорожки от слёз.

Она была одета в то самое платье, в котором была на выставке — тёмно-синее, с длинными рукавами, скрывающими шрамы, простого, но элегантного кроя, которое сидело на ней так, будто было сшито специально для неё. Ткань, измятая после всех приключений, всё ещё хранила тот особенный, благородный блеск, который делал это платье не просто одеждой, а частью её образа — образа девушки, которая, несмотря ни на что, умела быть красивой.

Она была светлой. Не в смысле цвета волос или кожи — в смысле той внутренней, невыразимой чистоты, которая исходила от неё, как свет от свечи. В ней не было ни капли той тьмы, которая живёт в большинстве людей. Ни капли той грязи, которую оставляет жизнь. Она была... невинной. И это в ней завораживало.

— Чёрт, — выдохнул Малкольм, проводя рукой по лицу. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Он выскочил из машины, оббежал её, открыл пассажирскую дверцу и, не церемонясь, подхватил Морану на руки. Она была почти невесомой — такой лёгкой, такой хрупкой, что, казалось, ещё немного — и она рассыплется на тысячи осколков прямо у него в руках.

— Держись, — прошептал он, прижимая её к себе. — Держись, мелюзга. Сейчас будет тебе и тепло, и всё, что хочешь. Только не смей отключаться.

Она не отвечала. Только голова её безвольно моталась в такт его шагам, и это было самое страшное.

Подъезд. Лестница. Чёртов лифт, который не работал. Три этажа, которые сейчас казались ему бесконечными. Он нёс её, и каждый шаг давался с трудом — не физически, морально. Потому что он боялся. Впервые за тысячелетия он по-настоящему боялся.

— Малкольм? — раздался слабый голос у его плеча. — Ты здесь?

— Здесь, — ответил он, и голос его дрогнул. — Я здесь, дурочка. И никуда не денусь.

— Хорошо, — прошептала она и снова провалилась в забытьё.

Он открыл дверь её квартиры — ключи он забрал у неё, когда вытаскивал из машины, — и, не раздеваясь, не включая свет, прошёл в спальню. Опустил её на кровать, укрыл одеялом, сел рядом.

— Ты как? — спросил он, хотя знал, что ответа не будет.

Она не ответила.

Часть семьдесят седьмая: Паника и звонок

Он сидел рядом, смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Он не знал, что делать. Не знал, как помочь. Не знал, что с ней.

— Чёрт, — выдохнул он, вскакивая и начиная метаться по комнате. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Он ударил кулаком по стене — с такой силой, что штукатурка треснула, осыпавшись мелкой крошкой. Ударил снова. И ещё.

— Что с тобой?! — заорал он, обращаясь к ней, хотя она не могла слышать. — Что с тобой, Морана?! Почему ты не приходишь в себя?!

Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на свои руки. Разбитые костяшки, кровь — свежая, смешанная с той, что уже запеклась. Больно? Нет. Он ничего не чувствовал.

Телефон. Нужно позвонить.

Он схватил телефон, набрал номер Клэр.

— Алло? — голос Клэр звучал встревоженно. — Малкольм? Что случилось? Вы нашли её?

— Нашли, — выдохнул он, и голос его звучал так, будто он только что пробежал марафон. — Она... она отключилась. Прямо в машине. Глаза закатываются, не реагирует, тело трясёт. Что это? Что с ней?

— Малкольм, успокойся, — твёрдо сказала Клэр, и в её голосе зазвенели те самые, профессиональные нотки, которые появлялись у неё в критические моменты. — Опиши, что именно происходит.

— Она... она была в порядке, — заговорил он, и слова вылетали из него бессвязно, сбивчиво, как у человека, который потерял контроль. — Мы доехали, она сидела, а потом... потом её глаза начали закатываться. Она говорит, что ей холодно, хотя в машине тепло. Тело трясёт. Она не может говорить нормально, слова невпопад, бессвязно... Клэр, что это?

— Это адреналиновый откат, — объяснила Клэр, и в её голосе прозвучало облегчение. — Сильный выброс адреналина, кортизола, всех этих гормонов, которые держали её на ногах всю ночь. А теперь, когда опасность миновала, организм просто отключается. Это нормально. Это не опасно. Просто дай ей отдохнуть.

— Нормально? — переспросил он, и в его голосе зазвенела ярость. — Ты называешь это нормально?!

— Малкольм, — твёрдо сказала Клэр. — Это физиология. Она пережила чудовищный стресс. Организм не выдержал. Теперь ему нужно время, чтобы восстановиться. Просто будь рядом. Она придёт в себя.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я такое видела сотни раз. И на работе, и... и с собой. Когда Кейр... когда всё случилось, я тоже так отключалась. Это пройдёт.

Он молчал несколько секунд, переваривая информацию.

— Спасибо, — выдохнул он наконец. — Я...

— Не надо, — перебила Клэр. — Просто будь с ней. Мы завтра приедем. А сейчас... сейчас ей нужен только ты.

Он отключился, убрал телефон и снова сел рядом с ней.

Она лежала неподвижно, и её лицо, такое бледное, такое беззащитное, было обращено к нему. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него происходит что-то, чему он не мог дать названия.

— Что ты со мной делаешь, Морана? — прошептал он одними губами. — И почему я не могу это остановить?

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её волос. Они были мягкими, светлыми, пахли той особенной, свежей чистотой, которая была ей присуща.

— Ты даже не представляешь, — продолжил он, и голос его звучал тихо, почти нежно, — на что я способен. Что я могу сделать. Я могу сломать тебя. Испортить. Уничтожить всё то светлое, что в тебе есть. Это моя природа. Моя сущность.

Он замолчал, и в его глазах мелькнула такая боль, такое отчаяние, что, казалось, стены должны были содрогнуться.

— Я должен держаться подальше, — прошептал он. — Должен. Потому что если я подпущу тебя слишком близко... я не знаю, что сделаю. Не знаю, смогу ли остановиться.

Он наклонился и поцеловал её в макушку. Нежно, почти благоговейно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни.

— Но я не могу, — выдохнул он. — Не могу уйти. Не могу оставить. Ты... ты стала для меня чем-то большим, чем я заслуживаю.

Он поцеловал её в лоб — ещё одно прикосновение, ещё одна мольба о прощении за то, что он не тот, кто ей нужен.

— Это неправильно, — прошептал он, и в его голосе зазвенела такая горечь, что даже он сам испугался. — Всё это неправильно. Я — демон. Ты — человек. Чистый, светлый, невинный. Я испорчу тебя. Я сломаю. Это лишь вопрос времени.

Он отстранился, посмотрел на неё. Она спала — спокойно, безмятежно, и на её лице, наконец-то, разгладились все морщинки, исчезло напряжение, ушла боль.

— Но я не могу уйти, — повторил он. — Не могу. И это самое страшное.

Он лёг рядом — поверх одеяла, не раздеваясь, просто чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать её дыхание. Чтобы знать, что она здесь, живая, целая, с ним.

— Спи, маленькая, — прошептал он, закрывая глаза. — Я посторожу.

И ночь сомкнулась над ними, храня эту странную, хрупкую тишину, в которой демон и человек, падший и циник, наконец-то нашли покой.

Настоящий. Искренний. Такой, какого не было ни у одного из них никогда.