Глава: Выстрел во тьме

Часть первая: Возвращение

Машина рванула с места, послушно реагируя на дрожащие пальцы, вцепившиеся в руль с такой силой, что костяшки побелели, а ногти, казалось, вот-вот вопьются в пластик, оставив на нём глубокие борозды — следы той чудовищной, всепоглощающей паники, которая захлестнула её с головой, вытесняя все остальные мысли, все страхи, все сомнения.

Морана ехала, не разбирая дороги, не видя ничего, кроме чёрной ленты асфальта, уходящей в темноту, и тех трёх фигур, что остались позади, в свете фар её удаляющейся машины. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться наружу, вернуться назад, к нему, к тому, кто остался там, один против троих, с этой своей хищной, победоносной улыбкой и багровыми глазами, горящими адским пламенем.

— Нет, — прошептала она одними губами, и слово это прозвучало как молитва, как проклятие, как тот самый звук, который вырывается из груди, когда осознаёшь, что совершаешь ошибку, но не можешь её исправить. — Нет, нет, нет...

Она проехала метров двести, может, триста, когда внутри неё что-то оборвалось. Тот самый механизм, который всю жизнь заставлял её подчиняться, слушаться, не высовываться, — этот механизм дал сбой. Разрушился. Исчез.

Она ударила по тормозам так резко, что машина заскользила, закрутилась, едва не вылетев в кювет. Шины взвизгнули, оставляя на асфальте чёрные следы, запахло горелой резиной, но она не обратила на это внимания. Развернулась, даже не думая о том, что можно врезаться во что-то, что можно погибнуть, что можно...

Она просто развернулась и нажала на газ.

Машина рванула обратно, к тому месту, где всего несколько минут назад она оставила его одного. Ветер завывал за окном, фары выхватывали из темноты куски асфальта, деревья, кусты, но она не видела ничего. Только дорогу. Только ту точку впереди, где, она знала, происходило сейчас то, что могло изменить всё.

Часть вторая: Битва

Когда она подъехала ближе, то, что открылось её глазам, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с такой силой, что, казалось, рёбра сейчас треснут.

Малкольм был в своей истинной форме. Она видела это один раз, мельком, в отражении зеркал, но сейчас... сейчас это было во всей красе. Огромные, чудовищные крылья, сотканные из тьмы и звёздной пыли, простирались за его спиной, закрывая полнеба. Кожа его, обычно бледная, сейчас казалась высеченной из серого камня, потрескавшейся, как лава, застывшая тысячелетия назад. В каждой трещине пульсировал багровый свет, и от него исходило такое жуткое, первобытное сияние, что даже воздух вокруг, казалось, плавился.

Двое ангелов уже лежали на асфальте. Их тела — такие же огромные, с золотистыми, светящимися крыльями — были искорежены, сломаны, вывернуты под неестественными углами. Из ран сочилась золотистая жидкость, которая, должно быть, заменяла им кровь, и в свете фар это зрелище казалось одновременно прекрасным и чудовищным.

Третий ангел — тот самый, высокий, со светлыми волнистыми волосами — отбивался от Малкольма с отчаянием загнанного зверя. Его крылья, огромные, переливающиеся золотом, были повреждены, несколько перьев вырваны, и он двигался заметно медленнее, чем его противник.

Малкольм же... Малкольм был великолепен в своей ярости. Он двигался с грацией хищника, с той особенной, плавной мощью, которая бывает только у существ, стоящих на вершине пищевой цепи. Каждый его удар был смертоносен, каждый выпад — точен, каждая атака — неотразима.

— Ну же, — рычал он, и голос его, усиленный демонической сущностью, звучал так, что, казалось, сам воздух вибрировал. — Где же ваша хвалёная ангельская доблесть? Где ваше превосходство? Я жду!

Ангел отступал, и в его глазах — золотистых, прекрасных — плескался такой ужас, какого Морана никогда не видела у существ, считавших себя высшими.

И в этот момент, когда Малкольм, казалось, уже праздновал победу, из темноты, с той стороны, где валялись тела двух поверженных, поднялась фигура.

Один из ангелов, тот, кого она считала мёртвым, медленно, с чудовищным усилием, поднялся на ноги. Его крылья были сломаны, одно висело плетью, другое было вырвано почти полностью, но в его глазах горела такая ненависть, такая жажда мести, что у Мораны перехватило дыхание.

Он двигался бесшумно. Как тень. Как сама смерть. Подкрался к Малкольму сзади, когда тот был полностью сосредоточен на своём противнике, и нанёс удар.

Морана не видела, чем именно он ударил — может быть, каким-то оружием, может быть, просто когтями, — но она увидела, как тело Малкольма дёрнулось, выгнулось, и из его груди, из того места, куда пришёлся удар, хлынула кровь. Чёрная, густая, пульсирующая в свете фар, она заливала его одежду, асфальт, крылья, и это зрелище было самым страшным, что она когда-либо видела.

— МАЛКОЛЬМ! — закричала она, и этот крик вырвался из самой глубины её существа, тот самый, который она не издавала никогда, даже когда сидела в луже крови рядом с мёртвым братом.

Он обернулся. В его глазах — багровых, пульсирующих — мелькнуло что-то, похожее на удивление. А потом он начал падать.

Морана выскочила из машины, даже не заглушив двигатель. Ноги не слушались, подкашивались, но она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, и в руке её был зажат пистолет — тот самый, который он дал ей «на всякий случай».

Она не думала. Не анализировала. Не взвешивала риски. Просто подняла руку, прицелилась в ту фигуру, что стояла над поверженным Малкольмом, и нажала на курок.

Грохот выстрела разорвал ночную тишину, как удар грома, как раскат той самой грозы, что когда-то изменила её жизнь. Ангел дёрнулся, замер, и на его идеальном лице появилось выражение, в котором смешивались удивление, боль и недоверие.

— Ты... — прошипел он, поворачиваясь к ней, и в его глазах — золотистых, прекрасных — горела такая ненависть, что, казалось, она могла испепелить её на месте. — Ты, сучка... посмела выстрелить в меня?!

Она нажала на курок снова.

И ещё раз.

И ещё.

Пули впивались в его тело, разрывая плоть, и он, не удержав равновесия, рухнул на асфальт, заливая его своей золотистой кровью. Его крылья дёрнулись в последний раз и замерли.

Морана стояла, тяжело дыша, и смотрела на дело своих рук. Пистолет в её руке дрожал так сильно, что, казалось, сейчас выпадет. Она перевела взгляд на Малкольма.

Он лежал на асфальте, и его кровь — чёрная, густая, пульсирующая — заливала всё вокруг. Его глаза были закрыты, крылья, такие огромные, такие прекрасные в своей чудовищности, безвольно раскинулись в стороны, и в этом зрелище было что-то такое, от чего сердце разрывалось на части.

— НЕТ! — закричала она, бросаясь к нему, падая на колени рядом, прямо в лужу его крови. — НЕТ, МАЛКОЛЬМ, НЕТ!

Она схватила его лицо в ладони — холодное, бледное, безжизненное — и закричала, завыла, забилась в истерике, пытаясь привести его в чувство.

— Открой глаза! — умоляла она, и слёзы градом катились по её щекам, падая на его лицо, смешиваясь с его кровью. — Открой глаза, пожалуйста! Малкольм! Ты слышишь меня?!

Его веки дрогнули. Медленно, очень медленно, он открыл глаза. В них — багровых, пульсирующих — было столько боли, столько усталости, и в то же время, когда он увидел её, в них мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Морана? — прошептал он, и голос его прозвучал так тихо, так надтреснуто, так... человечно. — Ты... ты вернулась?

— Да, — выдохнула она, и рыдания сотрясали всё её тело. — Да, вернулась, идиот ты этакий! Ты что, думал, я брошу тебя?!

Он слабо усмехнулся — той самой, кривой усмешкой, за которой прятал всё.

— Я... я просил тебя уехать, — прошептал он.

— Да, конечно, — всхлипнула она, пытаясь осмотреть его рану, пытаясь понять, насколько она серьезна, пытаясь хоть что-то сделать. — Надо было. Конечно. Господи, ты ранен! Сильно! Что делать? Что мне делать?!

Он смотрел на неё, и в его глазах, несмотря на боль, было столько тепла, столько нежности, столько той самой, невыразимой благодарности, что у неё сердце разрывалось на части.

— Суперженщина, — прошептал он, и в его голосе прозвучали те самые, привычные, саркастические нотки, которые она так любила. — Прямо из комиксов. Моя личная супергероиня.

— Заткнись! — закричала она сквозь слёзы. — Заткнись и не смей умирать! Слышишь? Не смей!

— Я и не собирался, — ответил он. — Просто... немного отдохнуть. Дай мне минуту.

— Нет! — выкрикнула она. — Никаких минут! Тебе нужна помощь! Тебе нужно в больницу! Тебе...

— Морана, — перебил он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая заставляла людей подчиняться. — Успокойся. Я демон. Я живучий. Эта рана... она заживёт. Через пару часов. Может, чуть больше. Но сейчас мне нужно, чтобы ты помогла мне встать.

Она смотрела на него, и в её глазах было столько всего, что он на секунду забыл, как дышать.

— Ты уверен? — прошептала она.

— Абсолютно, — ответил он. — Давай. Поднимай меня. И помни: ты только что спасла мне жизнь. Если бы не ты, этот ублюдок прикончил бы меня. Так что... спасибо.

Она всхлипнула, но кивнула. Осторожно, стараясь не причинить боли, она помогла ему подняться. Он опёрся на неё, тяжело дыша, но стоял. Стоял!

— Старею, — прошептал он, когда они, пошатываясь, двинулись к машине. — Теряю хватку. Надо бы вспомнить, как это делается.

— Заткнись, — ответила она, но в её голосе не было злости. Только облегчение. Только любовь.

Он усмехнулся.

— Больше никогда не буду тебя злить, — сказал он. — Обещаю.

— Врёшь, — ответила она.

— Знаю, — согласился он.

Они добрались до машины. Малкольм, несмотря на рану, сел за руль. Она смотрела на него с ужасом.

— Ты не можешь вести! — воскликнула она.

— Могу, — ответил он, заводя двигатель. — И буду. А ты... ты просто сиди и не мешай. Ты уже сделала сегодня больше, чем достаточно. Отдыхай.

Она смотрела на него, и в её глазах было столько всего, что он, встретив этот взгляд, только покачал головой.

— Ты невероятна, — сказал он просто. — Спасла меня. Выиграла время. Если бы не ты... мы бы сейчас не разговаривали. Спасибо.

Она молчала. Только смотрела на него, и по её щекам всё ещё текли слёзы.

— Поехали, — сказала она наконец. — Поехали отсюда.

Машина остановилась перед массивными коваными воротами, за которыми угадывался силуэт огромного каменного дома, вросшего в склон горы, как естественное продолжение этого дикого, первозданного пейзажа. Хайленд встречал их влажным, холодным воздухом, пахнущим вереском, мхом и той особенной, терпкой свежестью, которая бывает только в горах, далеко от цивилизации, далеко от всего того кошмара, что остался позади, на той проклятой трассе, где она впервые в жизни выстрелила в живое существо.

Морана сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в собственную куртку так, будто это был единственный якорь, удерживающий её в реальности. Её тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, которая не проходила, несмотря на тепло, включённое в машине на полную мощность. Зубы стучали, создавая тот особенный, нервный ритм, который въедался в мозг, не давая думать, не давая дышать, не давая существовать.

Она смотрела на свои руки — на эти тонкие, изящные пальцы художницы, которые всего несколько часов назад сжимали пистолет, нажимали на курок, отправляя пули в тело ангела. Они дрожали. Мелко, неконтролируемо, и она не могла это остановить. Кровь — его кровь, золотистая, светящаяся — въелась в складки кожи, забилась под ногти, и этот запах, сладковатый, приторный, преследовал её, заставляя желудок сжиматься в спазмах тошноты.

— Морана, — голос Малкольма прозвучал низко, с той особенной, успокаивающей интонацией, которую она слышала от него только в редкие минуты, когда он позволял себе быть мягким. — Мы приехали. Это наш дом на ближайшее время. Слышишь?

Она кивнула, но даже это простое движение далось ей с трудом. Голова казалась чугунной, мысли путались, натыкались друг на друга, создавая тот самый хаос, которого она так боялась всю свою жизнь.

Малкольм вышел из машины, открыл ворота, вернулся, завёл автомобиль во внутренний двор и заглушил двигатель. Тишина, наступившая после гула мотора, была оглушительной, почти физически ощутимой. Только ветер шумел в кронах сосен, окружавших дом, только где-то вдалеке кричала ночная птица, только её собственное сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Он открыл её дверцу, протянул руку. Она смотрела на эту руку — сильную, уверенную, на которой ещё виднелись следы крови, его собственной, той самой, чёрной, пульсирующей, что заливала асфальт всего час назад, — и не могла пошевелиться.

— Идём, — сказал он мягко, но настойчиво. — Тебе нужно в душ. Переодеться. Прийти в себя.

Она взяла его руку, и когда её пальцы коснулись его ладони, дрожь, сотрясавшая её тело, стала чуть слабее. Он помог ей выйти из машины, и она, пошатываясь, сделала несколько шагов по каменной дорожке, ведущей к дому.

Внутри было тепло и уютно — огромный камин, в котором уже горел огонь (кто-то позаботился заранее), мягкие ковры на каменном полу, тяжёлая деревянная мебель, пахнущая воском и временем. Но Морана не замечала этого. Она чувствовала только одно: его присутствие рядом. Только это.

— Малкольм, — выдохнула она, когда он закрыл за ними дверь, и звук этот прозвучал в тишине особенно отчётливо, особенно хрупко. — Ты... ты ранен. Тебе нужно...

— Всё в порядке, — перебил он, и в его голосе зазвенела та самая, привычная уверенность, которая заставляла людей верить ему безоговорочно. — Раны заживают. Смотри.

Он снял куртку, потом рубашку, и она увидела его торс — идеальный, как у античной статуи, но сейчас пересечённый страшной, рваной раной, из которой всё ещё сочилась чёрная, густая кровь. Но даже когда она смотрела, края раны начали стягиваться, затягиваться, заживать с той невероятной, почти пугающей скоростью, которая была свойственна его роду.

— Видишь? — усмехнулся он, и в этой усмешке не было боли — только та самая, привычная ирония. — Через пару часов ничего не останется. Я живучий.

— Но... — начала она, и слёзы снова потекли по её щекам.

— Никаких «но», — перебил он, подходя ближе и беря её лицо в ладони. — Сейчас ты пойдёшь в душ. Смоешь с себя всю эту... грязь. Переоденешься во что-нибудь тёплое. А когда выйдешь, я буду здесь, с бокалом виски и чашкой чая для тебя. И мы просто... посидим. Хорошо?

Она смотрела на него, и в её глазах — сапфировых, бездонных — было столько боли, столько страха, столько той самой, невыразимой благодарности, что у него сердце разрывалось на части.

— Хорошо, — прошептала она одними губами.

Он поцеловал её.

Это было не похоже на те поцелуи, что были раньше. Не на тот, отчаянный, на трассе, и не на тот, успокаивающий, в пентхаусе. Это было что-то совершенно иное — глубокое, проникающее, всепоглощающее. Его губы накрыли её с той особенной, властной нежностью, которая бывает только у существ, знающих цену каждому мгновению. Его язык скользнул в её рот, и это было не просто прикосновение — это было обещание, заявление, утверждение.

Он целовал её так, будто хотел выпить весь её страх, всю её боль, весь тот ужас, что она пережила за последние часы. Его руки скользили по её спине, прижимая к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Она таяла в этом поцелуе, растворялась, исчезала, и в этом было спасение.

Когда он оторвался от неё, она тяжело дышала, прижимаясь лбом к его груди.

— Иди, — прошептал он. — Я буду ждать.

Она кивнула и, пошатываясь, направилась в указанном направлении.

Часть вторая: Правда и ложь

Когда она вышла из душа, завёрнутая в огромный махровый халат, волосы влажными прядями падали на плечи, и она чувствовала себя почти человеком. Почти. Только эта дрожь, только этот страх, только эти вопросы, которые жгли изнутри, не давая покоя.

Малкольм сидел в кресле у камина, с бокалом виски в одной руке и чашкой дымящегося чая в другой. Он уже переоделся в чистые джинсы и свободную рубашку, и, если бы не бледность, всё ещё заметная на его лице, никто бы не сказал, что всего час назад он был на грани смерти.

— Иди сюда, — сказал он, указывая на диван рядом с собой.

Она послушно села, взяла чашку, но не пила. Просто держала в руках, чувствуя тепло, исходящее от фарфора.

— Малкольм, — начала она, и в её голосе прозвучала та особенная, требовательная нотка, которая появлялась у неё в редкие минуты, когда она решала, что должна знать правду. — Это была охота, да? За мной охотятся?

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — серых, с багровыми искрами, которые всё ещё тлели где-то в глубине, — было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать.

— Да, — ответил он просто. — Охота. Ангелы объявили охоту на тебя.

Она ожидала этого. Знала. Но когда услышала подтверждение, внутри всё оборвалось.

— И что теперь? — спросила она, и в её голосе не было страха. Только усталость. Только принятие.

— Теперь, — ответил он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая не оставляла сомнений, — ты здесь. Со мной. И они не доберутся до тебя. Никогда. А дальше... дальше будем решать.

— Аш и Клэр? — спросила она.

— Скоро будут. Пока они в пути. Но у нас есть время.

Она кивнула, принимая эту информацию. И вдруг, не выдержав, прижалась к нему, обхватила руками, уткнулась лицом в его плечо и замерла, чувствуя, как её тело снова начинает дрожать.

— Я не могу, — прошептала она. — Не могу перестать думать об этом. О том, что я сделала. О том, что могло случиться. О том, что...

— Тш-ш-ш, — прошептал он, гладя её по голове, по спине, по плечам. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты жива. Я жив. Это главное.

— Но они будут снова, — выдохнула она. — Они не остановятся.

— Не остановятся, — согласился он. — Но и я не остановлюсь. И они это знают. Сегодня они получили напоминание. И следующие, кто придёт, получат то же самое.

Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — сапфировых, влажных от слёз — было столько всего, что он на секунду забыл, как дышать.

— Ты не боишься? — прошептала она.

— Боюсь, — честно ответил он. — Только одного: что не успею тебя защитить. Всё остальное — не важно.

Она снова прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как дрожь утихает, как возвращается тот самый, хрупкий покой.

— Мы справимся, — прошептал он одними губами. — Обязательно справимся.