Глава: Первый раз

Часть восемьдесят пятая: На грани

Они стояли посреди маленькой гостиной, прижавшись друг к другу так тесно, что, казалось, невозможно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Тишина, повисшая в комнате, была не пустой — она была наполнена их дыханием, биением сердец, тем особенным, едва уловимым гудением, которое возникает, когда два человека находятся на той самой грани, за которой начинается нечто большее, чем просто близость.

Малкольм не отпускал её. Не мог. Его руки, сжимавшие её плечи, медленно скользили вниз, по спине, по талии, останавливаясь, возвращаясь, снова начиная это бесконечное, изучающее движение. Он смотрел на неё — в эти глаза, которые сейчас были не просто тёмно-синими, а глубокими, как ночное небо над Хайлендом, как море перед штормом, как сама бесконечность, в которую хотелось падать и падать без остановки.

Её зрачки были расширены, и в них, в этих бездонных озёрах, плескалось столько всего, что он тонул, захлёбывался, терял себя. Страх? Нет, не страх. Волнение. Ожидание. То самое, первобытное, что живёт в каждой женщине с момента рождения, но у неё, такой невинной, такой нетронутой, оно было особенно чистым, особенно прекрасным, особенно... убийственным для него.

— Морана, — выдохнул он, и её имя прозвучало как предупреждение, как мольба, как вопрос, на который не было ответа.

Она не ответила. Только смотрела на него, и в её взгляде было столько доверия, столько готовности принять всё, что он даст, что у него внутри всё переворачивалось.

Он взял её за руку — осторожно, почти невесомо, как берут самое хрупкое, что есть в этом мире. Его пальцы переплелись с её, и он почувствовал, как её ладонь, такая маленькая, такая тёплая, дрожит в его руке. Не от страха — от того особенного, щемящего волнения, которое разлилось по всему её телу.

Он потянул её за собой, и она пошла. Послушно, доверчиво, не спрашивая, куда и зачем. Он усадил её на диван — тот самый, старый, продавленный, который помнил столько её бессонных ночей, столько её рисунков, столько её одиночества. Сам сел рядом, но не отпустил её руку.

— Ты дрожишь, — сказал он, и в его голосе не было привычного сарказма — только констатация факта.

— Я знаю, — ответила она, и голос её прозвучал так тихо, так хрупко, так... согласно.

Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Один за другим, медленно, смакуя, запоминая. Её пальцы дрожали под его губами, и эта дрожь передавалась ему, заставляя его собственное тело вибрировать в унисон.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, не отрываясь от её руки, — что ты со мной делаешь.

Она молчала. Только смотрела на него, и в её глазах было столько всего, что он, не выдержав, притянул её к себе.

Они лежали на диване — она в его объятиях, прижавшись спиной к его груди, и его руки обвивали её талию, прижимая к себе так, будто он боялся, что она исчезнет, растворится, станет воспоминанием. Её волосы — светлые, мягкие, пахнущие тем шампунем, который он уже знал, — касались его лица, и он вдыхал этот запах, как наркотик, как тот самый допинг, от которого невозможно отказаться.

Он целовал её в макушку. В висок. В затылок. Туда, где билась тонкая жилка, пульсировала жизнь, такая настоящая, такая живая. Его губы скользили по её шее, и она вздрагивала, выгибалась, прижималась к нему ещё теснее.

Его руки двигались по её телу медленно, изучающе. Он касался её плеч — таких хрупких, таких беззащитных. Вёл пальцами по ключицам — изящным, точеным, тем самым, которые он разглядывал столько раз, когда она, не зная об этом, убиралась в его пентхаусе. Опускался ниже, к талии, обводил её изгибы, запоминал каждый миллиметр.

Она замирала под его прикосновениями. Её дыхание становилось всё более частым, всё более прерывистым. Её тело, такое напряжённое сначала, постепенно расслаблялось, доверялось, открывалось.

Он чувствовал её эмоции каждой клеткой своего древнего, израненного существа. Они текли в него непрерывным потоком — удивление от того, что это происходит на самом деле; благодарность за его нежность, за его осторожность, за его готовность ждать; и где-то глубоко, на самом дне, зарождающееся желание — такое же чистое, такое же невинное, такое же прекрасное, как и всё в ней.

Это было невыносимо. Это было прекрасно. Это было тем самым, ради чего стоило прожить тысячелетия.

Его рука скользнула под её свитер. Коснулась кожи — горячей, живой, покрытой мурашками. Она вздрогнула, выдохнула, и этот выдох прозвучал как самый сладкий звук, который он когда-либо слышал.

— Можно? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько мольбы, столько надежды, столько той самой, невыносимой жажды, что она, не думая, кивнула.

Его ладонь легла на её живот — плоский, тёплый, такой живой. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся её пульс, как её мышцы напрягаются и расслабляются в такт его движениям. Он гладил её кожу — нежную, бархатистую, такую желанную, — и с каждым прикосновением градус напряжения рос.

Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В её взгляде — синих, как васильки в поле, как лазурит в старой шкатулке — не было страха. Только вопрос. Только ожидание. Только то самое, невыразимое доверие, от которого у него сердце разрывалось на части.

Он наклонился и поцеловал её.

Этот поцелуй был глубже, чем предыдущие. Настойчивее. Требовательнее. Его язык коснулся её губ, и она, сначала растерявшись, потом ответила — неумело, робко, но ответила. Он учил её, показывал, вёл, и каждое её движение, каждая её попытка отвечать были для него откровением.

Его руки продолжали исследовать её тело. Одна — на талии, прижимающая, не дающая отстраниться. Вторая — под свитером, скользящая выше, к груди, останавливаясь, спрашивая разрешения.

Она ответила не словами — движением. Сама прижалась к нему теснее, сама потянулась за поцелуем, сама показала, что хочет продолжения.

Его ладонь накрыла её грудь — маленькую, упругую, такую желанную. Она выдохнула в его губы, выгнулась, и этот звук, этот стон, этот вздох были для него лучшей музыкой.

Он целовал её шею, ключицы, спускаясь всё ниже. Его губы касались кожи там, где ткань свитера уже не мешала. Она зарывалась пальцами в его волосы, прижимала его к себе, и каждое её движение говорило больше, чем любые слова.

— Я не могу остановиться, — прошептал он, и в его голосе было столько отчаяния, столько мольбы, столько той самой, невыносимой жажды. — Ты понимаешь? Я не могу.

Она посмотрела на него. В её глазах — синих, как ночное небо, как море перед рассветом — не было страха. Только принятие. Только желание. Только то самое, что делало её той, кто она есть.

— Я не прошу, — прошептала она в ответ.

Он замер. Смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Та самая, которую он так старательно пытался подавить. Та самая, которая сейчас, в этот момент, грозила вырваться наружу, сметая всё на своём пути.

— Морана, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько всего, что она, услышав его, только улыбнулась.

— Я здесь, — ответила она. — Я никуда не уйду.

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом кивнул — едва заметно, но кивнул.

И продолжил.

Его губы находили новые места на её теле — плечи, грудь, живот. Он целовал её везде, куда мог дотянуться, и каждое его прикосновение было наполнено такой нежностью, такой благодарностью, такой отчаянной, невыносимой жаждой быть рядом, что она таяла, растворялась, исчезала в этом потоке.

Её эмоции текли в него рекой. Этот коктейль был настолько сильным, настолько концентрированным, что у него самого голова шла кругом. Он пил её, как самое изысканное вино, как наркотик, как ту самую зависимость, от которой невозможно отказаться.

Она отвечала ему — не словами, движениями. Её руки гладили его спину, его плечи, его грудь. Её пальцы путались в его волосах, притягивали ближе, не давали отстраниться. Её губы искали его губы, и когда находили — целовали жадно, неумело, но так искренне, так отчаянно, что у него сердце замирало.

Градус напряжения рос. Их дыхание становилось всё более частым, всё более прерывистым. Их тела — всё более близкими, всё более слитными. Он чувствовал, как её пульс бьётся под его пальцами, как её кожа горит от прикосновений, как её тело отвечает на каждое его движение.

Он был на грани. На той самой, за которой начинается нечто, что уже нельзя контролировать. И она была там же.

— Я хочу тебя, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько отчаяния, столько мольбы, столько той самой, невыносимой жажды, что она, услышав, только сильнее прижалась к нему.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже.

Он замер. Смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он хрипло.

— Понимаю, — ответила она. — Я всё понимаю.

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом улыбнулся — той самой, кривой усмешкой, за которой прятал всё.

— Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — сказал он.

— Представляю, — ответила она. — И мне всё равно.

Он не выдержал. Притянул её к себе, поцеловал — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою надежду, всю свою любовь.

И она ответила.

Так же искренне. Так же отчаянно. Так же... по-настоящему.

Ночь сомкнулась над ними, храня эту странную, хрупкую тайну, в которой демон и человек, падший и циник, наконец-то нашли то, что искали всю жизнь.

Друг друга.