Прикосновение к бездне

Часть сороковая: Мёртвый двигатель

Сумерки сгущались над кладбищем, превращая старые надгробия в причудливые силуэты, которые, казалось, шевелились в темноте, жили своей, потусторонней жизнью, наблюдая за той, что задержалась здесь дольше положенного, нарушая неписаные законы этого места, где живые должны появляться только при свете дня. Ветер, ещё недавно шелестевший листвой, стих, и наступила та особенная, тягучая тишина, которая бывает только перед бурей — когда природа замирает в ожидании, когда каждый звук кажется неестественно громким, когда сама земля, кажется, затаила дыхание, готовясь стать свидетельницей чего-то необратимого.

Морана села в машину, захлопнула дверцу с тем особенным, глухим звуком, который издавали старые автомобили, и повернула ключ зажигания, надеясь, что верная «Хонда» не подведёт её, как не подводила никогда за все эти годы, проведённые вместе.

Стартёр дёрнулся, издал тот особенный, надсадный звук, который бывает, когда двигатель пытается, но не может завестись — звук, в котором слышится усилие, борьба, но нет результата. Потом ещё раз. И ещё. С каждой попыткой звук становился всё более отчаянным, всё более безнадёжным, пока не стих совсем, оставив после себя только тишину и этот противный запах бензина, смешанный с гарью.

— Давай же, — прошептала она, поворачивая ключ снова, вкладывая в это движение всю свою волю, всю свою надежду. — Ну пожалуйста, только не сейчас.

Стартёр завыл, закашлялся и умолк окончательно, будто выдохся, признавая своё бессилие. Тишина, наступившая после этих звуков, была оглушительной, плотной, почти осязаемой — её можно было трогать руками, резать ножом, вдыхать, как тот самый дым, что когда-то чуть не убил её.

— Чёрт, — выдохнула Морана, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Она попыталась снова — тот же результат. Аккумулятор? Стартёр? Генератор? Она не разбиралась в машинах, никогда не разбиралась, потому что некому было научить, некому было объяснить, как работает этот сложный механизм под капотом. Просто ездила на этой старенькой «Хонде», которая никогда не подводила её, возила по городу, по делам, по магазинам, на учёбу, и ни разу за все эти годы не капризничала, не ломалась, не оставляла её в безвыходном положении.

До сегодняшнего дня.

Она вышла из машины, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, пробираясь под тонкую шаль, под платье, забираясь под кожу, заставляя ёжиться и жалеть о том, что не надела что-то более тёплое, но кто же знал, что придётся задержаться здесь так долго, что сумерки застанут её на этом проклятом кладбище, у этой проклятой могилы, в этом проклятом месте, где даже небо, казалось, смотрело на неё с укором.

Морана подошла к капоту, дёрнула защёлку, подняла тяжёлую крышку и уставилась на внутренности автомобиля, которые для неё были китайской грамотой, нагромождением железок, проводов, трубок и непонятных деталей, в которых не разбиралась и не хотела разбираться.

Темнота сгущалась с каждой минутой. Она попыталась разглядеть что-то в этом хаосе, но без света было невозможно — только смутные очертания, только тени, только это ощущение собственной беспомощности перед лицом технической проблемы, которую она не могла решить.

— Телефон, — вспомнила она. — Нужен свет.

Она повернулась, чтобы открыть заднюю дверцу, где в сумке остался телефон, и в этот момент...

Что-то изменилось.

Она не услышала, не увидела — почувствовала. То самое, животное чувство опасности, которое досталось ей от предков, которое срабатывало всегда, когда за спиной кто-то стоял, когда в темноте пряталась угроза, когда смерть дышала в затылок. Холодок пробежал по позвоночнику, волоски на руках встали дыбом, и сердце, только начавшее успокаиваться после неудач с машиной, снова сорвалось в бешеный галоп, заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться, убежать.

Кто-то был здесь.

Сзади.

Морана медленно, очень медленно, как в кошмарном сне, когда каждое движение даётся с чудовищным усилием, когда мышцы не слушаются, когда тело наливается свинцом, обернулась.

Часть сорок первая: Явление

Она стояла в двух метрах, освещённая тусклым светом уличного фонаря, который чудом добрался до этого дальнего угла кладбища, пробившись сквозь густые кроны старых деревьев, окружавших это место скорби и памяти. Высокая, стройная, с той особенной, хищной грацией, которая завораживала и пугала одновременно — грацией существа, для которого человеческие законы не писаны, для которого этот мир был лишь охотничьими угодьями.

Длинные тёмные волосы ниспадали на плечи, обрамляя лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не глаза. Глаза были янтарными, но не тёплыми, как у обычных людей, а холодными, светящимися в темноте каким-то внутренним, неестественным светом, который, казалось, прожигал пространство, оставляя за собой лишь пустоту и страх. Черты лица были правильными, точеными, как у античной статуи, но в этой правильности чувствовалось что-то нечеловеческое, что-то, что выдавало в ней существо иной природы.

На ней было длинное чёрное пальто, распахнутое, под которым угадывалось облегающее тёмное платье, подчёркивающее каждый изгиб её совершенного тела. Высокие сапоги на каблуках делали её ещё выше, ещё величественнее, ещё страшнее в своей безупречной красоте. В каждой детали её облика чувствовалась порода, деньги, власть — всё то, что Морана видела в Малкольме, но здесь это было доведено до абсолюта, до карикатуры, до чего-то пугающего в своей идеальности.

Она улыбалась. Улыбка была странной — красивой, но в ней чувствовалось что-то такое, от чего по коже бежали мурашки, от чего сердце замирало, а потом срывалось в бешеный галоп. Что-то хищное. Что-то, что не предвещало ничего хорошего. Что-то, что говорило: «Ты — добыча. Я — охотник. Игра началась».

— Простите, — выдохнула Морана, и голос её прозвучал хрипло, испуганно, срываясь на тот самый, детский шёпот, который бывает у людей в минуты смертельной опасности. — Вы меня напугали. Я... я не слышала, как вы подошли.

— Да, — ответила женщина, и голос её был низким, мелодичным, но с той особенной, пугающей интонацией, которая заставляла сердце биться быстрее, которая проникала в самое нутро, леденила кровь, парализовывала волю. — Прошу прощения. Но, знаешь... дальше будет ещё страшнее.

Морана смотрела на неё, не понимая. Кто она? Откуда? Что ей нужно? В голове метались обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в связную картину. Только это чувство — липкий, леденящий ужас, который сковывал движения, не давал дышать, не давал думать.

А потом женщина начала меняться.

Это было не постепенно, не плавно, как в замедленной съёмке — это произошло мгновенно, как удар, как взрыв, как та самая гроза, что когда-то изменила её жизнь, разделив на «до» и «после». Глаза её вспыхнули ярче, загорелись тем самым адским пламенем, которое Морана видела только на своих рисунках, в своих самых смелых фантазиях, в тех образах, которые приходили к ней во сне и которые она пыталась перенести на бумагу, не понимая, откуда они берутся.

Черты лица заострились, стали острее, злее, нечеловеческими — скулы выступили так, что, казалось, могут прорезать кожу, нос стал тоньше, губы — тоньше и злее, и во всём этом облике проступило что-то древнее, первобытное, то, что должно было вызывать ужас одним своим видом. Кожа, казалось, светилась изнутри — не тёплым, человеческим светом, а холодным, мертвенным, тем самым, который бывает у гнилушек в лесу, у болотных огоньков, у всего того, что не должно существовать в реальном мире.

А за спиной, разрывая ткань дорогого пальто, которое, казалось, было сшито специально, чтобы скрывать эту тайну, но больше не могло её скрывать, начали раскрываться крылья.

Огромные, чёрные, перепончатые, как у летучей мыши, но в тысячу раз больше, они расправлялись медленно, величественно, заполняя собой всё пространство вокруг, заслоняя небо, заслоняя звёзды, заслоняя весь мир. Они были прекрасны и ужасны одновременно — сотканные из тьмы, из пустоты, из самого мрака, пронизанные багровыми прожилками, пульсирующими в такт биению её сердца, в такт той древней, чудовищной жизни, что текла в её жилах.

И улыбка. Эта улыбка стала ещё шире, ещё страшнее, ещё безумнее. В ней читалось предвкушение, наслаждение, та самая, хищная радость, с которой кошка играет с мышью перед тем, как её съесть.

Морана смотрела на это, и мир вокруг неё перестал существовать. Не было больше кладбища, не было машины, не было ночи, не было той тишины, что только что давила на уши. Была только она — эта женщина-демон, эти крылья, эти глаза, эта улыбка.

Ноги подкосились.

Она медленно, как в замедленной съёмке, как в том самом кошмаре, из которого нельзя проснуться, осела на землю, прижимаясь спиной к холодному капоту своей машины, вжимаясь в него, пытаясь стать как меньше, незаметнее, исчезнуть, раствориться, стать частью этого асфальта, этой темноты, этого ничто. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но из горла не вырывалось ни звука — только беззвучный, леденящий крик, который остался внутри, разрывая её изнутри.

Только этот беззвучный, леденящий ужас, который парализовал всё тело, не давая даже закричать, даже позвать на помощь, даже пошевелиться.

Часть сорок вторая: Ожог

Лира — а это была она, во всей своей демонической красе — сделала шаг вперёд, наслаждаясь каждой секундой этого спектакля, каждой эмоцией, которая исходила от этой дрожащей, испуганной девушки. Эмоции Мораны текли в неё рекой — страх, такой густой, такой плотный, что его можно было пить, как самое изысканное вино, смакуя каждую каплю, каждый оттенок; ужас, первобытный, животный, тот самый, который испытывает жертва перед лицом хищника, когда понимает, что спасения нет, что всё кончено; и где-то глубоко, на самом дне, удивление — непонимание того, как такое возможно, как этот мир, который она считала реальным, вдруг оказался населён такими существами.

— Какая же ты... вкусная, — прошептала Лира, приближаясь, и в её голосе звучало такое наслаждение, такое предвкушение, что у Мораны, даже в её оцепенении, по коже побежали новые мурашки. — Я так долго ждала этого момента. Так долго охотилась за тобой. Твои эмоции... они самые сладкие, самые чистые, самые... настоящие.

Она протянула руку — изящную, с длинными пальцами и идеальным маникюром, но уже не человеческую, а ту, что была частью её демонической сущности, — чтобы коснуться её лица, чтобы впитать эти эмоции напрямую, чтобы насладиться этим моментом сполна, чтобы получить то, за чем охотилась все эти дни.

И в ту же секунду её пальцы обожгло.

Острая, жгучая боль пронзила руку, такая сильная, такая неожиданная, что Лира вскрикнула — не человеческим криком, а тем особенным, демоническим воплем, в котором смешались боль, удивление и ярость. Она отдёрнула руку, отшатнувшись на шаг, и смотрела на свои пальцы с таким выражением, будто увидела нечто невозможное, нечто, что не должно было случиться никогда.

На коже, прямо на кончиках пальцев, появился ожог. Настоящий, самый настоящий ожог, как от прикосновения к раскалённому металлу, к открытому пламени, к чему-то, что могло причинять боль даже демону.

— Что?.. — выдохнула она, глядя на Морану расширенными глазами, в которых впервые за всё время появилось что-то, похожее на страх. — Что за... ТЫ!

Она снова шагнула вперёд, но теперь осторожно, вглядываясь в девушку, которая сидела на земле, не в силах пошевелиться, не понимая, что происходит, не осознавая, что только что произошло нечто, что должно было быть невозможным.

— Ты человек! — прошипела Лира, и в её голосе зазвенела ярость, смешанная с непониманием. — Обычный человек! Откуда у тебя ангельская сила? Откуда?! Ты не можешь... этого не может быть! Только ангелы и ангелы смерти могут...

Она замолчала, потому что Морана не слышала её. Совсем.

Часть сорок третья: Вопрос

Морана была там, в том кошмаре, из которого, казалось, нет выхода. Перед глазами всплывали картины прошлого — не те, что были сегодня, не те, что мучили её последние дни, а другие, старые, почти забытые, но такие живые, такие настоящие, такие болезненные.

Брат, лежащий в луже крови. Его глаза, открытые, но невидящие, устремлённые куда-то в потолок, где, наверное, уже витал его дух, готовый покинуть это тело, эту комнату, эту жизнь. Её маленькие ручонки, пытающиеся разбудить его, тормошащие его, гладящие по лицу, по волосам, по рукам, которые уже никогда не обнимут её.

— Сорен, вставай, — шептала она тогда, захлёбываясь слезами. — Сорен, пожалуйста, вставай. Я больше не буду просить сказку. Только вставай.

Он не встал. Никогда.

А теперь, глядя на это существо, на эти крылья, на эту тьму, что окружала её, она вдруг задала вопрос, который мучил её всю жизнь, который она носила в себе, как занозу, как шрам, как ту самую боль, что не проходила никогда.

— Почему? — прошептала она одними губами, и голос её прозвучал так тихо, так отчаянно, так безнадёжно, что даже Лира, готовящаяся к новому нападению, замерла. — Почему тогда, когда он умирал, никто не пришёл? Почему ты не пришла? Почему никто не забрал его?

Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с грязью, с пылью, с тем ужасом, что она переживала сейчас, оставляя на щеках светлые дорожки, которые тут же исчезали в темноте.

— Он лежал там, — продолжала она, глядя сквозь Лиру, куда-то в пустоту, в прошлое, в ту самую комнату, где всё закончилось. — А я сидела рядом. Я ждала. Я думала, что кто-то придёт. Что кто-то спасёт его. Что ангелы... что вы... что кто-то спустится и заберёт его, и ему не будет больно.

Она замолчала, сглотнула, и новые слёзы потекли по щекам.

— А теперь ты здесь, — прошептала она. — Теперь ты хочешь забрать меня. Почему? Почему тогда нет, а сейчас да? Почему он был никому не нужен, а я вдруг стала такой важной?

Лира смотрела на неё, и в её глазах боролись ярость, любопытство и что-то ещё, чему она не могла дать названия. Эта девушка была не просто человеком. В ней была сила. Та самая, которую она чувствовала, но не могла объяснить. Та самая, что обожгла её, что причинила боль, которой она не испытывала уже тысячелетия.

— Ты... ты даже не знаешь, что в тебе, — прошептала Лира, пятясь. — Ты даже не представляешь.

Она оглянулась по сторонам, словно чувствуя что-то, что приближалось, что-то, что мешало ей завершить начатое, что-то, что заставляло её отступить, хотя она никогда не отступала.

— Я с тобой ещё не закончила, — бросила она, глядя на Морану с той самой, страшной улыбкой, в которой теперь, помимо хищного предвкушения, читалось что-то ещё — уважение? страх? непонимание? — Запомни это.

Она взмахнула крыльями — один раз, второй — и исчезла.

Просто растворилась в темноте, как будто её никогда и не было. Только лёгкий ветерок, поднявшийся от взмаха крыльев, и этот запах — серы, тьмы, чего-то древнего, чего-то, что не должно существовать в этом мире — напоминал о том, что это был не сон, не галлюцинация, не бред уставшего сознания.

Это было реально.

Всё это было реально.

Пустота

Морана смотрела на пустоту, туда, где только что стояла эта женщина-демон, и мир вокруг неё медленно, но верно уплывал. Сознание, измученное, разбитое, переполненное ужасом, не выдержало той нагрузки, что обрушилась на него за последние дни. Пожар, смерть, погоня, допрос, а теперь это... это существо, эти крылья, эта тьма...

Всё смешалось в один сплошной, невыносимый ком, который душил, не давал дышать, не давал думать, не давал существовать.

Она почувствовала, как темнота смыкается вокруг, как тело становится ватным, чужим, не принадлежащим ей, как мысли путаются, распадаются, исчезают, оставляя после себя только пустоту.

Последнее, что она увидела, было чёрное небо над головой, усыпанное первыми звёздами, которые смотрели на неё с тем же равнодушием, с каким смотрели на всё, что происходило в этом мире — на рождения и смерти, на радости и горе, на любовь и ненависть.

А потом — ничего.

Она рухнула на асфальт, без сознания, с тихим стоном, застывшим на губах. Тело её, такое хрупкое, такое беззащитное, лежало на холодном покрытии, рядом с машиной, у открытого капота, под звёздами, которым не было до неё никакого дела.

Где-то вдалеке, на дороге, ведущей к кладбищу, замелькали фары машин. Не одна, не две — несколько. Кто-то спешил сюда. Кто-то, кто, возможно, мог бы помочь.

Но пока была только тишина. Только ночь. Только эта странная, хрупкая девушка, лежащая на холодном асфальте у старенькой «Хонды», с открытым капотом и немым вопросом в широко раскрытых, но уже невидящих глазах.

Вопросом, на который у неё не было ответа. И который теперь, возможно, никогда не будет задан.