Глава: Сто первый: Мир в четырёх стенах

Часть сто первая: Утро после бури

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы спальни тонкими, золотистыми лучами, которые ложились на пол причудливыми полосами, создавая ту особенную, почти гипнотическую игру света и тени, которая бывает только в ранние утренние часы, когда город ещё не проснулся, а природа уже начала свой новый день. В комнате пахло её духами — лёгкими, цветочными, с едва уловимой ноткой ванили, — и его парфюмом, более тяжёлым, дымным, и этот запах, смешиваясь, создавал тот особенный, интимный аромат, который бывает только в пространстве, где два человека провели ночь вместе.

Морана лежала на его груди, и её светлые волосы рассыпались по его плечу, касаясь кожи, вызывая ту особую, приятную дрожь, которую он не мог контролировать. Она не спала — просто лежала, слушая, как бьётся его сердце, и чувствуя, как его рука, лежащая на её талии, время от времени чуть заметно сжимается, притягивая ближе.

— О чём думаешь? — спросил он, и голос его, низкий, с утренней хрипотцой, прозвучал особенно интимно.

— О том, — ответила она после паузы, — что вчера было странно. Тот человек за дверью. Пистолет. Твоя реакция. Я чувствую, что ты мне не всё говоришь.

Он замер. Внутри него снова поднялась та самая, знакомая волна — желание защитить, спрятать, оградить от правды, которая могла её ранить. Но он знал, что она не из тех, кто принимает ложь спокойно. Она чувствовала недосказанность каждой клеткой своего существа.

— Есть вещи, — начал он осторожно, — о которых тебе пока лучше не знать. Не потому что я не доверяю. А потому что... потому что ты и так пережила достаточно.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него. В её глазах — сапфировых, бездонных — не было обиды. Только спокойное, ровное принятие.

— Хорошо, — сказала она просто. — Я не буду лезть. Пока. Но если придёт время, когда мне нужно будет знать, — ты скажешь. Правда?

— Правда, — ответил он, и это слово далось ему легче, чем он ожидал.

Она кивнула и снова опустила голову ему на грудь.

— Расскажи лучше о себе, — попросила она. — О том, как ты живёшь. Почему ты такой... странный.

— Странный? — усмехнулся он. — Это комплимент или оскорбление?

— Ни то ни другое, — улыбнулась она. — Просто констатация факта.

Он провёл рукой по её волосам, перебирая пряди, и задумался.

— Я прожил тысячелетия, — сказал он наконец. — Видел столько, что тебе и не снилось. И за это время понял одну простую вещь: люди — они как муравьи. Суетятся, бегают, строят свои маленькие мирки, которые потом рушатся. А мы, демоны, просто наблюдаем. Иногда вмешиваемся. Иногда... питаемся.

— Питаетесь? — переспросила она, и в её голосе не было страха, только любопытство.

— Эмоциями, — пояснил он. — Особенно яркими. Особенно... чистыми. Как твои.

Она чуть заметно вздрогнула, но не отстранилась.

— И поэтому ты... со мной? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он твёрдо. — Не поэтому. Ты для меня не еда. Ты... ты другое.

Она молчала несколько секунд, переваривая эту информацию.

— А почему ты рисуешь? — спросил он, меняя тему, потому что говорить о своих чувствах было для него так же естественно, как летать без крыльев. — Откуда у тебя эти образы? Ангелы, демоны, эти твои... видения?

Она задумалась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на воспоминание.

— Наверное, это способ сбежать, — сказала она наконец. — Когда я была маленькой, после всего, что случилось с братом, я поняла: реальность — это больно. Слишком больно. А книги... книги уносили меня в другие миры. Там не было боли. Там были приключения, герои, красивые пейзажи. Там было безопасно.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Потом я начала рисовать. Сначала просто копировала иллюстрации из книг. А потом... потом образы начали приходить сами. Я не знаю, откуда они. Может, из снов. Может, из той части меня, которая помнит что-то, чего я не помню сознательно.

— Ты про то, что ты падшая? — спросил он прямо.

— Наверное, — кивнула она. — Я не помню своей ангельской жизни. Но иногда, когда рисую, чувствую что-то... странное. Как будто я не просто рисую, а вспоминаю.

Он слушал, не перебивая, и в его глазах было столько всего, что она, встретив этот взгляд, на секунду забыла, как дышать.

— А стиль жизни? — спросил он. — Почему ты такая... замкнутая? Ни тусовок, ни алкоголя, ни этого всего, что свойственно твоему возрасту?

Она усмехнулась — той самой, горькой усмешкой, которая появлялась, когда она думала о своём прошлом.

— Я видела, к чему приводит отсутствие контроля, — сказала она. — Мои родители... они были рабами своих желаний. Алкоголь, наркотики — это управляло ими, а не они этим. Я поклялась себе, что никогда не буду такой. Что всегда буду контролировать себя. Всегда.

— И поэтому ты не пьёшь?

— И поэтому я не пью, — подтвердила она. — И поэтому не хожу на тусовки. И поэтому... поэтому я одна.

— Ты не одна, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, тёплая нотка, которая появлялась у него в редкие минуты, когда он позволял себе быть настоящим.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Знаю, — ответила она. — Теперь знаю.

Они замолчали, и в этой тишине было столько всего, что слова были не нужны.

— А выставка? — спросил он, возвращаясь к теме. — Ты говорила, что не хотела выставляться. Что заставило?

— Лейла, — улыбнулась она. — Она уговаривала меня месяцами. Говорила, что мои работы должны увидеть люди. Что это нечестно — держать их в тени. Я сопротивлялась, но она... она умеет убеждать.

— И ты согласилась.

— Согласилась, — кивнула она. — А потом, после пожара, когда она оказалась в больнице, я думала: может, это знак? Может, не надо было выставляться? Может, если бы я не согласилась, ничего бы не случилось?

— Это не твоя вина, — твёрдо сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Но мысли такие были. А потом Лейла позвонила. Из больницы. Сказала: «Ты выставляешься. Я не позволю тебе прятаться. И не смей даже думать, что это из-за тебя. Это просто... случайность». Она всегда так говорит. «Просто случайность».

— Она хорошая подруга, — заметил он.

— Лучшая, — согласилась Морана. — Единственная, кто знает обо мне хоть что-то. И то не всё.

— А я? — спросил он. — Я теперь знаю.

— Ты — другое, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то, чему он не мог дать названия. — Ты — это ты.

Он усмехнулся.

— Философски, — прокомментировал он. — Но я согласен.

Она улыбнулась и снова прижалась к нему.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не давишь. За то, что просто... есть.

— Не за что, — ответил он, целуя её в макушку. — Ты тоже есть. И это... это много значит.

За окном шумел город. А в этой комнате, в этом маленьком, уютном мире, который они создали для себя, было тихо и спокойно.