Глава: Освобождение

Часть двадцать пятая: В коридоре власти

Малкольм вошёл в полицейский участок с таким видом, будто это был не отдел правопорядка, а очередной модный клуб, где его уже заждались лучшие столики и самые красивые девушки. Дорогое пальто, небрежно распахнутое, идеально сидящие брюки, рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, — он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала, а не приехал выручать свою уборщицу из неприятностей.

Впрочем, внутри участка царила совсем иная атмосфера. Жёлтый свет люминесцентных ламп, выцветшие зелёные стены, запах дешёвого кофе, въевшийся в каждую щель, и то особое, гнетущее ощущение безысходности, которое бывает в местах, где люди теряют свободу. За стеклянной перегородкой дежурная часть гудела голосами — кто-то подавал заявление, кто-то ругался, кто-то просто ждал своей участи.

Малкольм подошёл к стойке, за которой сидел дежурный сержант — мужчина лет сорока с усталым лицом и взглядом человека, который видел за свою карьеру столько, что уже ничему не удивляется.

— Чем могу помочь? — спросил он, даже не поднимая глаз.

— Я по поводу Мораны Синклер, — ответил Малкольм, и в его голосе зазвучали те особенные, стальные нотки, которые обычно появлялись, когда он собирался добиваться своего. — Мне сказали, она здесь.

Сержант поднял голову, окинул его оценивающим взглядом и, видимо, что-то для себя решив, кивнул.

— Проходите. Вас проводят.

Через минуту Малкольм уже сидел в небольшом кабинете напротив следователя — того самого, что допрашивал Морану. Мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и цепкими глазами, которые, казалось, видели собеседника насквозь. Он не предложил ни кофе, ни стула — просто уставился на Малкольма с тем выражением, с которым обычно смотрят на тех, кто пришёл вызволять problemных клиентов.

— Мистер... — он заглянул в бумаги, — Малкольм? Вы работодатель мисс Синклер?

— Именно, — кивнул Малкольм, разваливаясь на стуле с видом человека, которому принадлежит весь этот мир и все люди в нём. — Я её работодатель, её... скажем так, единственный контакт в этом городе. Так что давайте ближе к делу. Что случилось?

Следователь откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и начал говорить ровным, официальным тоном, каким обычно зачитывают обвинения:

— Ваша... сотрудница была обнаружена сегодня вечером в церкви Святого Джайлса, которая находится на реконструкции. Она проникла туда незаконно, взломав дверь. До этого она скрылась с места пожара в мастерской на Грасмаркете, где, по предварительным данным, погибли несколько человек. При задержании она оказала активное сопротивление, пыталась скрыться от сотрудников полиции, игнорировала законные требования остановиться. Всё это квалифицируется как препятствие закону, создание общественных беспорядков и, в зависимости от результатов расследования пожара, возможно, более серьёзные обвинения.

Малкольм слушал, и его лицо оставалось непроницаемым. Только в глазах мелькало что-то, похожее на... интерес? Или, может быть, раздражение?

— Она кого-то убила? — спросил он прямо.

— На данный момент таких доказательств нет, — признал следователь. — Но её поведение...

— Её поведение, — перебил Малкольм, — объясняется шоком и паникой. Девушка только что пережила пожар, в котором, возможно, погибли её друзья. Вместо того чтобы оказать ей помощь, вы её преследовали, задерживали, а теперь держите здесь, в наручниках, без медицинской помощи.

Следователь нахмурился.

— Здесь не благотворительное учреждение, мистер Малкольм. У нас есть процедуры.

— Процедуры, — усмехнулся Малкольм. — А медиков вы вызвали? Успокоительное дали? Хотя бы воды предложили?

— Это не входит в...

— Это входит в элементарные человеческие обязанности, — рявкнул Малкольм, и в его голосе зазвенела такая сталь, что следователь на секунду замер. — Девушка в шоке, в панике, в истерике, а вы её допрашиваете, как закоренелую преступницу. Вы хоть понимаете, что это нарушение? Что за такое можно и ответить?

Следователь побледнел. Не от страха — от возмущения. Но возразить не успел.

Малкольм подался вперёд, и в этот момент что-то изменилось. Воздух вокруг него словно сгустился, стал плотнее, тяжелее. Глаза его — обычно серые, с лёгкой искоркой юмора — вдруг почернели, стали бездонными, как сама ночь, и в этой бездне зажглись багровые искры.

— Слушай меня внимательно, — произнёс он, и голос его звучал уже не по-человечески — низко, вибрирующе, с той особенной, демонической мощью, от которой у обычных людей подкашиваются колени. — Сейчас ты встанешь, пойдёшь в ту комнату, где держат эту девушку, и объявишь ей, что она свободна. Все обвинения с неё снимаются. Она не будет вызвана в суд, не получит никаких административных наказаний. Ты забудешь, что она вообще здесь была. Ты понял?

Следователь смотрел на него, и его лицо, ещё минуту назад твёрдое и непроницаемое, вдруг стало пустым, как у человека под глубоким гипнозом. Зрачки расширились, челюсть отвисла, и он кивнул — медленно, механически.

— Да, — выдохнул он. — Я понял.

— Тогда иди.

Следователь поднялся и, как сомнамбула, направился к двери. Малкольм вышел следом, и по коридору они прошли вместе — человек, полностью подчинённый чужой воле, и демон, улыбающийся той самой, зловещей улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

Часть двадцать шестая: Освобождение

Дверь допросной открылась, и Морана, сидевшая на стуле, вцепившись в собственные колени побелевшими пальцами, подняла голову. Увидев Малкольма, она дёрнулась, хотела встать, но ноги не слушались.

— Мисс Синклер, — раздался голос следователя, и он звучал так, будто он читал лекцию студентам, а не объявлял решение. — Встаньте.

Морана поднялась, пошатываясь. Платье — белое, теперь почти чёрное от копоти, изодранное в нескольких местах — висело на ней, как на вешалке. Волосы растрепаны, лицо в грязи и слезах, под глазами — тёмные круги, которые, казалось, въелись в кожу навсегда.

— Вам объявляется, что вы свободны, — продолжил следователь всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Все обвинения с вас сняты. Вы можете покинуть участок в сопровождении... — он запнулся, — этого гражданина.

Морана смотрела на него, не веря своим ушам. Перевела взгляд на Малкольма. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы, и на его губах играла та самая, зловещая, но почему-то успокаивающая улыбка.

— Спасибо, — прошептала она одними губами.

— Не за что, мелюзга, — усмехнулся Малкольм. — Пошли отсюда.

Она сделала шаг, второй, третий — и вдруг ноги подкосились. Малкольм подхватил её, не дав упасть, и его рука — тёплая, сильная — легла ей на спину, поддерживая, направляя.

— Тихо, тихо, — сказал он, и в его голосе не было привычного сарказма — только что-то, похожее на заботу. — Идём. Я тебя держу.

На выходе из допросной он обернулся к следователю, который так и стоял столбом, глядя в одну точку.

— И ещё, — добавил Малкольм, и его голос снова стал обычным — ленивым, насмешливым, но с той особенной, угрожающей ноткой, которая заставляла людей подчиняться. — Если я узнаю, что кто-то из ваших беспокоил эту девушку, я вернусь. И тогда разговор будет совсем другим. Ты понял?

— Да, — эхом отозвался следователь.

— Отлично. Бывай.

Он вывел Морану из участка, и холодный ночной воздух ударил в лицо, пробирая до костей, заставляя дрожать ещё сильнее. Но Морана почти не чувствовала этого. Только его руку на своей спине, только это тепло, только это странное, почти забытое чувство защищённости.

Часть двадцать седьмая: В машине

Он усадил её на пассажирское сиденье своего «Ягуара», сам сел за руль, завёл двигатель и, не говоря ни слова, выехал с парковки. В машине было тепло, пахло дорогой кожей и его парфюмом — тем самым, который она уже привыкла чувствовать, когда убирала в пентхаусе.

Морана сидела, вжавшись в сиденье, и пыталась унять дрожь, которая сотрясала всё её тело. Руки дрожали, колени дрожали, даже зубы стучали, несмотря на тепло.

Малкольм покосился на неё и покачал головой.

— Ну и видок у тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучали те самые, привычные нотки сарказма. — Прямо скажем, не лучший твой день. Хотя, если честно, когда я впервые тебя увидел, ты выглядела не намного лучше — такая же перепуганная, только тогда хотя бы чистая была.

Морана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что приехали. Я... я не знала, кому ещё позвонить.

— Да ладно, — отмахнулся Малкольм. — Не каждый день моя уборщица оказывается в полиции. Это даже интересно. Расскажешь, что стряслось? Или будем играть в молчанку?

Морана глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. И заговорила. Сначала сбивчиво, бессвязно, но постепенно слова начали складываться в предложения, предложения — в историю.

— Мы были в мастерской, — начала она, и голос её дрожал. — Готовили декор для выставки. Я, Лейла, ещё ребята... Всё было хорошо. Мы работали, шутили, смеялись. А потом... потом начался пожар.

Малкольм слушал молча, не перебивая.

— Огонь распространялся очень быстро, — продолжила Морана, и слёзы снова потекли по её щекам. — Краски, растворители, сухие цветы — всё вспыхнуло мгновенно. Люди кричали, пытались выбраться, но дым... дым был везде. Я увидела Лейлу. Она упала, потеряла сознание. Я пыталась её поднять, вытащить... но она была слишком тяжёлой. Слишком.

Она замолчала, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Я тащила её, — продолжала она сквозь слёзы. — Падала, поднималась, снова тащила. Но она была без сознания, а огонь подбирался всё ближе. Я не могла... я не смогла... Я вылезла через окно, когда поняла, что никому уже не помогу. Я оставила её там.

— Ты пыталась, — тихо сказал Малкольм. — Это главное.

— Но она... она, наверное, погибла, — выдохнула Морана. — Из-за меня. Я не смогла её спасти.

— Слушай, — Малкольм повернулся к ней, и в его глазах, обычно циничных и насмешливых, сейчас было что-то, похожее на сочувствие. — Ты сделала всё, что могла. Ты рисковала жизнью, пытаясь её вытащить. Если бы ты осталась, вы обе погибли бы. Ты выбралась — и это правильно. Потому что живым нужно жить.

Морана смотрела на него, и в её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — плескалась такая бездна боли, такое отчаяние, что даже Малкольм, видевший за тысячелетия всякое, на секунду забыл, как дышать.

— А если бы это была я? — спросила она вдруг. — Если бы я осталась там, а она выбралась? Что бы она чувствовала?

— Она бы чувствовала то же, что и ты, — ответил Малкольм. — Вину. Боль. Отчаяние. Но она бы жила. И ты должна жить. Ради неё. Ради себя. Ради всего, что у тебя есть.

Морана молчала долго, очень долго. Потом кивнула — едва заметно, но кивнула.

— Спасибо, — прошептала она. — Правда. Спасибо.

— Не за что, — усмехнулся Малкольм. — Ты, главное, больше не попадай в такие переделки. А то я не знаю, сколько раз ещё смогу тебя вытаскивать.

— Я постараюсь, — ответила она, и в её голосе впервые за весь вечер мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Кстати, — добавил Малкольм, — ты, кажется, говорила, что никогда не нарушаешь закон? А тут на тебе — взлом, проникновение, сопротивление полиции. Я разочарован.

Морана посмотрела на него, и вдруг, несмотря на все слёзы, на весь ужас, на всю боль, рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но рассмеялась.

— Я тоже не думала, что способна на такое, — сказала она. — Но, видимо, когда припрёт, человек может всё.

— Вот это я понимаю, — кивнул Малкольм. — Прогресс. А то вечно ты у меня такая правильная, такая тихая. А тут — бац! — и в бегах. Прямо гордость за тебя берёт.

— Вы издеваетесь? — спросила Морана, но в её голосе не было обиды.

— Немного, — признался он. — Но по делу. Ладно, давай-ка я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть, принять душ, поесть. А завтра... завтра будем разбираться дальше.

Морана кивнула, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Впервые за этот бесконечный, кошмарный день она почувствовала, что может дышать.

Машина летела по ночному городу, унося их прочь от полицейского участка, прочь от пожара, прочь от всего этого ужаса.

А где-то в темноте, наблюдая за удаляющимися огнями, стояла Лира.

— Интересно, — прошептала она одними губами. — Очень интересно.

Она улыбнулась и растворилась в ночи.