Глава: Час в плену у мыслей

Часть девяносто шестая: Четыре стены и одна ванна

Вода стекала по его телу горячими струями, смешиваясь с остатками крови, которая всё ещё сочилась из-под повязок, что Морана так старательно наложила всего полчаса назад. Малкольм стоял под душем, упёршись руками в кафельную стену, и чувствовал, как его древнее, израненное тело постепенно расслабляется под напором горячей воды, но мысли — мысли не расслаблялись никогда. Они метались в его голове, как стая обезумевших птиц, натыкаясь друг на друга, создавая тот самый хаос, который он так ненавидел, но который сейчас, в этот момент, был единственным, что у него оставалось.

— Чёрт, — выдохнул он, ударяя кулаком по стене — на этот раз без особой силы, просто чтобы выпустить пар, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой чудовищной, всепоглощающей боли, что разъедала его изнутри. — Блять, ребёнок. Три года. Три грёбаных года.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала картина, которую он никогда не видел, но которая теперь будет преследовать его, наверное, вечность: маленькая девочка, трёхлетняя кроха, сидит в луже крови, рядом — тело брата, который только что ценой собственной жизни защитил её от пьяных ублюдков. Она не плачет. Не кричит. Просто сидит и смотрит, пытаясь понять, почему он не встаёт, почему не открывает глаза, почему не обнимает её больше никогда. Эта картина въедалась в мозг, как кислота, как калёное железо, как та самая правда, от которой невозможно убежать.

— Сука, — прошипел он, и слово это прозвучало как проклятие, как выстрел, как тот самый звук, который вырывается из груди, когда ненависть становится сильнее всего. — Какая же ты сука, жизнь. Какая же ты несправедливая, гнилая, беспощадная тварь.

Он провёл рукой по лицу, стирая воду, и попытался собраться с мыслями, но они не собирались, рассыпались, как бусины с порванной нитки, не желая складываться в связную картину. Она стала падшей в тот самый момент. Прикоснулась к смерти — не просто к смерти, к смерти любимого человека, который погиб у неё на руках, защищая её. И никто, никто не пришёл ей на помощь. Ни ангелы, ни демоны, ни люди — никто. Она выжила сама. Научилась быть сильной. Научилась не плакать. Научилась держать лицо, когда внутри всё кричит.

— И если бы не эта сумасшедшая Лира, — продолжил он, и в его голосе зазвенели те самые, саркастические нотки, за которыми он прятал боль, иронию, горечь и всю ту чудовищную смесь эмоций, что клокотала внутри, — если бы не её охота за чистыми, невинными эмоциями перед смертью, никто бы никогда о ней не узнал. Никто. Она бы так и жила в своём маленьком, уютном мирке: учёба, картины, архитектура, редкие походы в библиотеку и соборы, где она могла часами рассматривать росписи и витражи, никому не мешая, никого не трогая. Идеальная, незаметная, никому не нужная, никому не мешающая девочка, которая просто хотела рисовать.

Он усмехнулся — горько, надрывно, почти истерически, и этот смех, лишённый всякого веселья, разнёсся по пустой ванной, отражаясь от стен, возвращаясь к нему эхом, усиливающим эту чудовищную, всепоглощающую тоску.

— А теперь? Теперь о ней знают ангелы. Теперь на неё открыта охота. Теперь её тихий, крохотный мир, который она так старательно выстраивала годами, рухнул в одночасье, рассыпался на тысячи осколков, которые даже не собрать. И она... она приняла это. Без слёз, без истерик, без этого дурацкого «почему я». Просто приняла, как данность, как очередной удар судьбы, который нужно пережить, перетерпеть, перемолоть в себе, чтобы идти дальше.

Он вышел из-под душа, накинул халат и подошёл к зеркалу. Из зеркала на него смотрел мужчина с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с заострёнными чертами лица, которые в полумраке ванной казались ещё более хищными, ещё более опасными, и с глазами, в которых горел такой огонь, что, казалось, само стекло должно было треснуть, не выдержав этого взгляда.

— Как её уберечь? — спросил он своё отражение, и в его голосе прозвучало столько отчаяния, столько боли, столько той самой, невыносимой тоски, что даже он сам испугался этого звука. — Как держать рядом, но не навредить? Как защитить от тех, кто хочет её убить, и при этом не запереть в клетке, от которой она сойдёт с ума?

Он провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и его мысли понеслись вскачь, перебирая варианты, один безнадёжнее другого, один абсурднее предыдущего, и каждый из них оставлял после себя только горький привкус безысходности.

— Вариант первый: запереть в пентхаусе, окружить охраной, не выпускать никуда. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что, казалось, стены должны были содрогнуться. — Отличный план. Гениальный просто. Превратить её в пленницу, лишить всего, что она любит — учёбы, рисования, прогулок по этим её дурацким церквям и соборам. Она или сбежит, или сломается. И то и другое — смерть. Не физическая, душевная. А душевная смерть для таких, как она, страшнее любой физической.

— Вариант второй: нанять армию демонов для круглосуточной охраны. — Он покачал головой, и капли воды разлетелись в разные стороны. — Гениально вдвойне. Привлечь ещё больше внимания к тому, что мы пытаемся спрятать. Ангелы узнают, решат, что мы готовимся к войне, и начнут первыми. Итог — резня, в которой она либо погибнет, либо станет причиной гибели сотен, тысяч, а то и миллионов. И это ей тоже не пережить.

— Вариант третий: попросить помощи у ангелов. — Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что даже он сам удивился. — Да, конечно. Придти к ним и сказать: «Здрасьте, я демон, который прячет падшего ангела, не хотите ли помочь?» Они или убьют нас всех на месте, или потребуют её выдачи. И то и другое — не вариант. Абсолютно, категорически, бесповоротно не вариант.

— Вариант четвёртый: исчезнуть. — Он задумался на секунду, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду, которая тут же погасла, сменившись привычной безнадёжностью. — Просто взять её и уехать туда, где нас никто не найдёт. В другой континент? В другую страну? В другую реальность? Но куда? В джунгли Амазонки? В пустыню Сахара? Она не выживет в мире, где нет её красок, её книг, её архитектуры. Она зачахнет, как цветок без солнца, как рыба без воды, как...

— Вариант пятый: уничтожить всех, кто представляет угрозу. — Его глаза вспыхнули тем самым, опасным огнём, который когда-то заставлял трепетать целые армии. — Устроить такую резню, такую войну, такую мясорубку, что ангелы навсегда забудут, что такое охота на падших. Стереть их с лица земли, развеять по ветру, превратить в пыль, в ничто, в воспоминание. Но... — он сжал кулаки, и повязки на его руках натянулись, грозя лопнуть, — это война, в которой она может пострадать. Случайно. Непреднамеренно. От шальной молнии, от отражённого заклинания, от того, что кто-то из врагов решит ударить по самому дорогому. И я никогда себе этого не прощу.

Он зарычал — не человеческим рыком, а тем особенным, звериным воем, который вырывался из груди, когда ярость достигала своего апогея, когда боль становилась невыносимой, когда все варианты оказывались тупиковыми. Звук разнёсся по пустой ванной, отразился от стен, вернулся к нему многократным эхом, усиливая это чувство, эту боль, это отчаяние до таких пределов, что, казалось, ещё немного — и он просто взорвётся, разлетится на тысячи осколков, как и его самообладание.

— Что делать?! — закричал он, ударяя кулаком по раковине. — Что делать, мать вашу?!

Керамика треснула, по белой поверхности побежали тонкие, паутинные линии, но он даже не заметил. Стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри него всё кипит, бурлит, разрывается на части, не находя выхода, не находя покоя, не находя ничего, кроме этой чудовищной, всепоглощающей пустоты.

— Она приняла новые правила, — прошептал он, и в его голосе зазвенела такая горечь, такая боль, такое отчаяние, что даже он сам испугался этого звука. — Она не просила жалости. Не требовала защиты. Просто... просто была рядом. Смотрела на меня своими глазами — этими бездонными, синими, как море, как лазурит, как то самое небо, которое она так любит рисовать, — и говорила, что я не чудовище. Что моя ярость... прекрасна.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встало её лицо — спокойное, ровное, без тени страха, когда она брала его разбитые руки в свои ладони, пачкаясь в его крови, но не обращая на это внимания. Это лицо, эти глаза, эти губы, которые шептали слова, которые он никогда не забудет.

— А я чудовище, — выдохнул он. — Я всегда был чудовищем. И буду. Тысячелетия войн, смертей, разрушений — это не просто так. Это моя сущность, моя природа, моё проклятие. Но ради неё... ради неё я готов стать кем угодно. Даже ангелом. Даже человеком. Даже... даже тем, кем никогда не был и быть не мог.

Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом, с той влагой, которую нельзя было назвать слезами, потому что демоны не плачут. У них нет этой роскоши — выплакать боль, выпустить её наружу, освободиться от неё. Они носят её в себе, и она разъедает их изнутри, как кислота, как яд, как та самая правда, от которой не убежать.

— Горы, — сказал он вдруг, и в его голосе появилось что-то, похожее на надежду. — Хайленд. Там есть виллы, гостевые дома, места, где никто не найдёт. Тишина, покой, только природа. Она сможет рисовать, дышать, чувствовать себя в безопасности. А я... я смогу подумать. Смогу решить, что делать дальше. Смогу...

Он выпрямился, расправил плечи, и в его глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, загорелся тот самый, опасный огонь — огонь решимости, огонь защиты, огонь той самой, древней, нечеловеческой силы, которая дремала в нём тысячелетиями и теперь просыпалась, готовая ринуться в бой.

— Да. Горы. Это единственный вариант. Увезти её подальше от всего этого дерьма. Спрятать так, чтобы даже ангелы не нашли. А там... там посмотрим, кому из этих небожителей захочется умереть.

Он посмотрел на свои руки — забинтованные, но уже начинающие заживать с той демонической скоростью, которая всегда его удивляла, даже после стольких лет. Кожа стягивалась, раны закрывались, и скоро от его недавней вспышки ярости не останется и следа.

— Она просила беречь стены, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько нежности, столько боли, столько той самой, невыразимой любви, что он сам испугался этого чувства, такого чужого, такого непривычного, такого... человеческого. — Беречь стены, Малкольм. Не её. Стены. Чтобы я, видите ли, не портил интерьер. Чтобы ей было уютно, когда она придёт убираться.

Он покачал головой, и на его губах заиграла та самая, кривая усмешка, за которой он прятал всё.

— Какая же ты... какая же ты невероятная, Морана. Три года. Три года ты просидела в луже крови, а теперь просишь меня беречь стены. Стены, мать их. Самые обычные, гипсокартонные, ничем не примечательные стены. Вместо того чтобы просить защитить себя, спасти себя, уберечь себя от всех этих чудовищ, которые на тебя охотятся.

Он рассмеялся — горько, надрывно, почти истерически, и этот смех, лишённый всякого веселья, разнёсся по пустой ванной, смешиваясь с шумом воды, создавая ту особенную, безумную симфонию, которая была сейчас единственным, что соответствовало его состоянию.

— Ладно, — сказал он своему отражению, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись, когда он принимал решение. — Значит, горы. Значит, будем прятаться. Значит, будем жить. А там... там посмотрим, кому из этих небожителей захочется умереть. Кому из них надоела их бесконечная, скучная, предсказуемая жизнь.

Он вышел из ванной, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то уничтожал города, стирал с лица земли целые цивилизации, заставлял трепетать самых могущественных существ этого мира.

Теперь этот огонь будет защищать один-единственный маленький мир. Мир одной девушки, которая в три года потеряла всё и нашла в себе силы жить дальше. Мир, в котором есть место для красок, для книг, для архитектуры, для тихих вечеров и редких улыбок.

И горе тому, кто посмеет этот мир разрушить.

Горе тому, кто встанет у него на пути.

Горе тому, кто подумает, что сможет отнять у него то единственное, что сделало его жизнь... жизнью.