Обычный день необычной девушки

Возвращение

Она появилась ровно в девять утра, как всегда — ни минутой раньше, ни минутой позже. Малкольм, который специально вышел на кухню пораньше, чтобы «случайно» её встретить, наблюдал из-за косяка, как Морана бесшумно вошла в пентхаус, повесила свою старенькую куртку на крючок у двери, переобулась в аккуратные балетки, которые носила только здесь, и достала из объёмной сумки свой неизменный медицинский халат — белоснежный, накрахмаленный, будто только что из прачечной.

На ней была простая, но опрятная одежда: тёмно-синие джинсы, свободный серый свитер, который скрывал очертания фигуры, но при этом сидел с той особенной, небрежной элегантностью, которая бывает у людей с врождённым чувством стиля. Волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке, открывали высокий лоб и выразительные скулы — всё в ней было каким-то... правильным. Уравновешенным. Спокойным.

Малкольм вышел из кухни с чашкой кофе, делая вид, что только что проснулся и вообще не специально тут дежурит с самого утра.

— О, явилась, — сказал он с той особенной, ленивой интонацией, которая была его визитной карточкой. — А я уж думал, ты решила взять отгул. Или уехать в кругосветное путешествие на свои кровные.

Морана подняла на него глаза — тёмно-синие, как сапфиры, спокойные, без тени той боли, которая, по идее, должна была там быть после всего, что случилось. На её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Кругосветное путешествие откладывается, — ответила она ровно, принимаясь за уборку с той методичной аккуратностью, которая всегда его поражала. — Бюджет не позволяет. А отгулы... зачем? Работа есть работа.

Малкольм прислонился к дверному косяку, потягивая кофе, и наблюдал за ней. Она двигалась по комнате, как танцовщица — плавно, экономно, каждое движение было выверено до миллиметра. Тряпка скользила по поверхностям, оставляя после себя идеальную чистоту; пылесос гудел ровно столько, сколько нужно, чтобы собрать пыль, но не потревожить покой; вещи на полках выстраивались в идеальные ряды, будто по линейке.

— Ты сегодня особенно тщательная, — заметил он, когда она в третий раз протерла и без того чистый журнальный столик. — Ищешь, к чему придраться?

— Ищу, к чему вы успели придраться вчера, — парировала она, и в её голосе мелькнули те самые, едва уловимые нотки юмора, которые он замечал в ней и раньше. — Судя по состоянию дивана, вчера была эпическая битва. С кем? С кем-то, кто не умеет пользоваться салфетками?

Малкольм фыркнул, оценив шутку.

— Была Лира. Ты её видела, такая... эффектная. Считает, что винные пятна украшают интерьер.

— Винные пятна украшают только винодельни, — ответила Морана, ловко оттирая то самое пятно специальным средством, которое всегда носила с собой. — И то не все.

Он смотрел на неё и пытался найти хоть какой-то намёк на то, что внутри неё что-то не так. Хоть тень той боли, которую должна была вызвать потеря родителей — даже если эти родители были теми ещё ублюдками. Но ничего. Абсолютная, кристальная пустота. Или, может быть, не пустота, а что-то другое — то, что он, демон, проживший тысячелетия, не мог распознать.

— Слушай, — сказал он, когда она закончила с гостиной и направилась в сторону его кабинета. — Ты как вообще? Ну, после всего?

Морана остановилась, обернулась. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на лёгкое удивление — видимо, оттого, что он вообще спросил.

— Всё хорошо, — ответила она просто. — А что?

— Да так, — пожал плечами Малкольм, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно. — Просто подумал, может, тебе нужны выходные. Или деньги вперёд. Или что-то такое. Понимаешь, обстоятельства.

— Спасибо, не нужно, — Морана покачала головой и улыбнулась — той самой, вежливой, но отстранённой улыбкой. — Всё уже позади. Бумаги подписаны, урны выбраны, похороны состоялись. Осталась только бытовая рутина.

— Похороны? — переспросил Малкольм, и в его голосе, несмотря на все усилия, прозвучало удивление. — Ты... ты ходила?

— Конечно, — ответила она, и в её тоне не было ни капли той горечи, которую он ожидал услышать. — Пришлось. По закону нужно. Пришла, постояла, подписала, ушла. Всё как положено.

Малкольм моргнул. Он ожидал чего угодно — слёз, истерики, хотя бы лёгкого намёка на то, что ей тяжело. Но она стояла перед ним, спокойная, собранная, и говорила о смерти родителей так, будто речь шла о походе в супермаркет за хлебом.

— Ты... — начал он, но вовремя остановился. Не его дело. Он же сам решил не лезть.

— Я в порядке, мистер Малкольм, — сказала Морана, и в её голосе прозвучала та особенная, твёрдая нотка, которая не оставляла места для дальнейших расспросов. — Правда. А теперь, если вы не против, я закончу уборку. У меня сегодня ещё экзамен во второй половине дня.

— Экзамен? — переспросил он, цепляясь за возможность сменить тему. — По чему?

— По истории анимации, — ответила она, уже входя в кабинет. — Нужно будет рассказать о развитии покадровой съёмки в послевоенной Европе. Очень увлекательно, если честно.

— Звучит... захватывающе, — протянул Малкольм, хотя понятия не имел, о чём она говорит.

Морана усмехнулась — на этот раз более искренне, более тепло.

— Для вас — вряд ли. Для меня — да. Ладно, я пошла пылесосить. Если что-то срочное — крикните.

Она скрылась в кабинете, и через минуту оттуда донёсся ровный гул пылесоса.

Малкольм остался стоять в гостиной, глядя на дверь, за которой работала эта странная, непостижимая девушка. Внутри него шевелилось что-то, чему он не мог дать названия. Не беспокойство — он не умел беспокоиться по-настоящему. Не тревога — слишком сильное слово для того, что он чувствовал. Скорее... любопытство. И лёгкая настороженность.

Она была слишком спокойна. Слишком собрана. Слишком... нормальна для человека, который только что похоронил родителей. Даже если эти родители были теми ещё монстрами, смерть близких — даже таких — обычно оставляет след. А она... она просто продолжала жить. Как будто ничего не случилось.

— Странная ты, Морана, — пробормотал он себе под нос, направляясь на кухню за новой порцией кофе. — Очень странная.

День как день

До обеда Морана закончила с уборкой, аккуратно сложила свои принадлежности, переоделась из медицинского халата обратно в свитер и уже собиралась уходить, когда Малкольм, который всё это время делал вид, что работает в ноутбуке, но на самом деле краем глаза следил за ней, окликнул её:

— Морана, постой.

Она обернулась, вопросительно подняв бровь.

— Ты это... — он замялся, подбирая слова. — Если что, ты знаешь. Я здесь. В смысле, если нужна помощь. Деньги там, или что. Просто имей в виду.

Морана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — мелькнуло что-то, похожее на благодарность, но очень сдержанную, очень аккуратную.

— Спасибо, — сказала она просто. — Я запомню.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Малкольм остался стоять посреди гостиной, чувствуя себя почему-то не в своей тарелке. Он, демон, проживший тысячелетия, видевший войны, эпидемии, крушения империй, — он чувствовал себя неуверенно перед девятнадцатилетней девчонкой, которая просто делала свою работу и не просила ничего взамен.

— Нормальная демоническая жизнь, — проворчал он себе под нос, возвращаясь к ноутбуку. — Как же.

За окном шумел Эдинбург. Морана ехала на экзамен в своём стареньком «Хонде», и в её голове не было ни горечи, ни боли, ни сожалений. Только лекции по истории анимации, только предстоящая выставка, только эскизы новых рисунков.

А Малкольм сидел в своём пентхаусе и думал о том, что, кажется, его спокойная жизнь дала трещину. И имя этой трещине — Морана.

Но он, конечно, никогда бы в этом не признался. Даже себе.