Глава: Пробуждение

Часть восьмидесятая: Свет в глаза

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока, как тот самый утренний туман, что стелется над эдинбургскими холмами в ноябре, скрывая очертания домов и улиц, превращая реальность в зыбкое, неверное марево, где невозможно отличить сон от яви, память от вымысла, жизнь от смерти.

Первое, что почувствовала Морана, была боль. Глухая, пульсирующая, разлитая по всей голове, как будто кто-то взял её череп и методично, со вкусом, бил им о стену несколько часов подряд. К этому примешивалась ломота в теле — та особенная, выматывающая тяжесть, которая бывает после долгой болезни, после marathon, после того, как организм выжали до последней капли и бросили сохнуть на солнце.

Вторым было осознание, что она лежит. На чём-то мягком, знакомом — на своей кровати, в своей комнате. Запах — тот самый, родной, смесь красок, бумаги и той особенной, уютной пыли, которая бывает только в местах, где живут творческие люди.

Третьим — что она не одна.

Глаза распахнулись резко, рывком, и первое, что она увидела, были глаза Клэр. Изумрудные, встревоженные, огромные, они находились так близко, что Морана на секунду забыла, как дышать.

— Вот черт! — воскликнула она, дёрнувшись назад и едва не свалившись с кровати. Сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться наружу, убежать от этой неожиданности.

Клэр отшатнулась, и на её лице появилось виноватое выражение.

— Прости, прости, — затараторила она, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не хотела тебя напугать. Просто проверяла, дышишь ли ты. Ты так долго не приходила в себя...

Морана смотрела на неё, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд, пытаясь понять, где она, что происходит, почему её тело чувствует себя так, будто по нему проехали грузовиком. Волосы — светлые, спутанные, всклокоченные — падали на лицо, и она машинально убрала их, заправила за уши, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Ничего, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, но с той особенной, ироничной интонацией, которая помогала ей держаться даже в самые тяжёлые моменты. — Просто неожиданно, когда просыпаешься и видишь прямо перед собой чей-то глаз. Я уж подумала, что это продолжение того кошмара. Короче, ты поняла.

Клэр виновато улыбнулась и отодвинулась, давая Моране пространство. Та села, опираясь на подушки, и провела руками по волосам. Они были спутаны в колтуны — следы бессонной ночи, бегства, страха и всего того, что с ней случилось.

Она опустила взгляд на себя и замерла.

На ней было то самое платье. Тёмно-синее, любимое, в котором она была на выставке. Мятое, испачканное — на подоле темнели пятна то ли от травы, то ли от чего-то ещё. Она помнила, как надевала его. Помнила выставку, Лейлу, лица, портреты. Помнила Лиру в белом. Помнила бегство, машину, трассу...

А потом — провал. Темнота. Обрывки. Слова Малкольма? Его руки? Кажется, он кричал. Или это был ветер?

Она попыталась собрать воспоминания в цепочку, но они рассыпались, как бусины с порванной нитки, не желая складываться в связную картину.

— Мне нужно... — начала она, и голос её сорвался. — Мне нужно привести себя в порядок.

Клэр кивнула, понимающе.

— Конечно. Я подожду. Там, в гостиной... все ждут.

Морана кивнула, не спрашивая, кто эти «все». Она и так знала.

Она поднялась, пошатываясь, и, держась за стены, побрела в ванную.

Часть восемьдесят первая: Возвращение к себе

Ванная комната встретила её привычным запахом мыла и свежести. Морана включила воду — горячую, почти обжигающую, единственную, которая могла сейчас привести её в чувство. Стоя под струями, она закрыла глаза и позволила воде смыть с себя всю ту грязь, что налипла за эту ночь — пыль трассы, пот страха, следы слёз.

Выходя из душа, она чувствовала себя почти человеком. Почти.

Она вытерлась огромным махровым полотенцем, замотала волосы в тюрбан и подошла к шкафу. Руки двигались на автомате, выбирая одежду — ту, в которой она чувствовала себя собой. Простые, но идеально сидящие джинсы — тёмно-синие, классические, без дырок и пошлостей. Свободный свитер цвета слоновой кости, мягкий, уютный, скрывающий шрамы на руках, но не делающий её бесформенной. Волосы она распустила, дала им высохнуть естественно — светлые, мягкие, они мягкими волнами падали на плечи, обрамляя лицо.

Макияж — минимум. Тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, которые, казалось, въелись в кожу навсегда. Капля румян, чтобы вернуть лицу хоть немного жизни. Прозрачный бальзам для губ.

Она посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела Морана — та, которую она знала. Аккуратная, опрятная, собранная. Только глаза... в глазах было что-то новое. Что-то, чему она не могла дать названия. Знание? Принятие? Страх?

Тёмные круги всё ещё виднелись, но их можно было списать на недосып. Бледность кожи выдавала пережитое, но это пройдёт. Должно пройти.

Она глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла из ванной.

Часть восемьдесят вторая: Семейный совет

В гостиной её ждали. Аш стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на улицу с тем особенным, отстранённым выражением, которое бывало у него в минуты глубокой задумчивости. Клэр сидела на диване, сжимая в руках чашку с чаем, который, судя по всему, давно остыл. Малкольм... Малкольм стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела ночью на трассе — смесь ярости, беспокойства и чего-то ещё, чему она не могла дать названия.

Когда она вошла, все трое повернулись к ней. В этом взгляде было столько всего, что Морана на секунду замерла, но быстро взяла себя в руки.

— Я слушаю, — сказала она просто, садясь на свободный стул и складывая руки на коленях. — Рассказывайте.

Аш и Клэр переглянулись. Малкольм хмыкнул, но промолчал. Первой заговорила Клэр — мягко, осторожно, как говорят с человеком, которому предстоит услышать нечто ужасное.

— Морана, то, что мы тебе сейчас скажем... это трудно принять. Но ты должна знать.

— Я слушаю, — повторила она, и в её голосе не было страха. Только готовность.

— Ты не просто человек, — начала Клэр. — Ты — падший ангел. Падшая. Ты была ангелом, Морана. Бессмертным существом. Но ты столкнулась со смертью — и это изменило тебя.

Морана молчала. Её лицо оставалось спокойным, только пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрогнули.

— Когда ты была маленькой, — продолжила Клэр, — твой брат погиб. Ты была рядом. Ты видела смерть. Это прикосновение... оно сломало твою ангельскую сущность. Ты стала падшей. Но из-за того, что ты была так мала, процесс пошёл не так, как обычно. Ты не помнишь своей прошлой жизни. Ты не знала, кто ты. Ты просто... жила.

— А теперь? — спросила Морана ровно.

— А теперь твоя сила пробудилась, — ответил Аш, отворачиваясь от окна и глядя на неё в упор. — Ты обожгла Лиру. Это не человеческая реакция. Это ангельский огонь. Искажённый, изменённый, но ангельский.

Морана кивнула, принимая информацию к сведению.

— И что это значит? — спросила она. — Для меня. Для вас.

Малкольм шагнул вперёд, и в его глазах горел такой огонь, что даже Аш на секунду замер.

— Это значит, — прорычал он, — что если об этом узнают ангелы, они придут за тобой. Потому что такие, как ты — падшие — были причиной войны тысячу лет назад. Ангелы хотели вас уничтожить. Демоны — заполучить. В той резне погибло много старших ангелов смерти — их перепутали с ангелами и демонами, убивали всех подряд. А падших... падших истребили почти полностью.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Ты выжила чудом, — продолжил он, и в его голосе зазвенели стальные нотки. — Из-за своего скромного образа жизни. Из-за того, что не привлекала внимания. Но теперь... теперь Лира знает. И если она разнесёт эту весть, начнётся охота.

Морана смотрела на них, и в её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — не было страха. Только спокойное, почти пугающее принятие.

— Я падшая, — повторила она. — Ангелы будут меня убивать. Демоны — охотиться. Война. Всё из-за меня.

— Не из-за тебя, — перебил Аш. — Из-за того, что ты есть. Это разные вещи.

— Для тех, кто будет охотиться, — разницы нет, — тихо сказала Морана.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Вы сказали, что я была ангелом. Что я должна была помнить свою сущность. Но не помню. Почему?

— Из-за брата, — ответила Клэр. — Из-за его смерти. Ты столкнулась с ней так рано, так близко, что твоя ангельская природа сломалась. Ты стала падшей, но память не вернулась. Процесс пошёл не по стандартному пути. Это... это уникальный случай.

— А сила? — спросила Морана. — Вы сказали, она возросла.

— Да, — кивнул Аш. — Такие, как ты, часто сильнее обычных ангелов. Именно поэтому их так боялись. Поэтому их уничтожали.

Морана кивнула, и на её лице не дрогнул ни один мускул.

— Я поняла, — сказала она просто.

Она подняла глаза на Малкольма.

— Ты сказал, что на мне можно проверить влияние. Что я поддаюсь. Как вы это поняли?

Малкольм замер. Его лицо, ещё секунду назад искажённое яростью, вдруг стало непроницаемым. Он переглянулся с Ашем, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Неважно, — ответил он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые не оставляли места для возражений. — Неважно, как и было ли это. Важно то, что это так.

Морана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, благодарность за то, что он не хочет её пугать, а может, просто усталость.

— Хорошо, — сказала она. — Неважно.

Она перевела взгляд на Аша.

— Вопрос времени, когда сила покажет себя, и все узнают? — спросила она.

— Да, — ответил Аш. — Лира захочет этой войны. Она захочет, чтобы тебя стерли. Это её месть за ожог. Её способ доказать, что она права.

Морана молчала. Сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, и в этой тишине было столько всего, что даже Малкольм, привыкший ко всему, почувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на страх.

— Жертва? — спросила она тихо. — Так? Я должна стать жертвой, чтобы все успокоились?

— Нет! — выдохнул Малкольм, и в его голосе зазвенела такая ярость, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Никто не будет приносить тебя в жертву! Ты слышишь?!

Она посмотрела на него. В её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — не было страха. Только это спокойное, почти пугающее принятие.

— Я слышу, — ответила она.

И замолчала.

Это молчание было страшнее любых слов. Оно длилось минуту, другую, третью. Малкольм смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Он знал этот взгляд. Он видел его у людей, которые уже всё для себя решили. Которые готовы на всё, чтобы защитить тех, кто им дорог. Даже на смерть.

— Не смей, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Не смей даже думать об этом.

Морана перевела на него взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— О чём? — спросила она.

— О том, чтобы снова сбежать, — ответил он, и в его голосе зазвенела такая сталь, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду замер. — О том, чтобы принести себя в жертву. О том, чтобы решать за нас, что для нас лучше.

Он шагнул вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые всего несколькими сантиметрами.

— Я прожил тысячелетия, Морана, — сказал он тихо, но каждое слово его падало, как камень, как приговор, как та самая правда, от которой невозможно убежать. — Я видел таких, как ты. Я знаю этот взгляд. И я предупреждаю тебя: ничего не задумай в тайне. Не пытайся сбежать. Не пытайся спрятаться. Потому что я найду тебя. Всегда. Где бы ты ни была. И тогда...

Он замолчал, сглотнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия.

— Я не позволю тебе умереть, — закончил он. — Поняла?

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула — едва заметно, но кивнула.

— Поняла, — ответила она просто.

Аш шагнул вперёд, и его голос, низкий, властный, прозвучал как приговор:

— И запомни ещё кое-что, Морана. Сбежать не получится. Никуда. Мы найдём. Всегда. Без вариантов.

Она перевела на него взгляд — спокойный, принимающий.

— Я поняла, — повторила она.

И снова замолчала.

В комнате повисла тишина — та особенная, тягучая тишина, которая бывает после сильных эмоций, когда все слова уже сказаны, а будущее ещё не наступило.

Морана сидела, глядя в одну точку, и в её голове крутились мысли, которые она не озвучивала. Стоит ли игра свеч? Стоит ли её жизнь той войны, которая может начаться? Стоит ли она того, чтобы рисковать теми, кто ей дорог?

Она не знала ответа. Но знала одно: она не позволит, чтобы из-за неё пострадал кто-то ещё.

Даже если для этого придётся снова бежать.

Даже если для этого придётся умереть.

Но она молчала. Потому что знала: если скажет это вслух, они не позволят.

И это молчание было страшнее любых слов.

Часть восемьдесят третья: Вопросы без ответов

Тишина, повисшая в комнате после слов Аша, была такой плотной, такой тягучей, что, казалось, её можно было резать ножом — той самой остротой, которая остаётся после сильных эмоций, после признаний, после всего того, что только что произошло. Морана сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, и в её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — не было страха. Не было паники. Не было даже того самого, привычного для таких ситуаций шока. Было только спокойное, почти пугающее принятие, которое заставляло Малкольма сжимать кулаки до хруста в костяшках.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ровно, без эмоций, как у человека, который только что принял важное решение. — Допустим, я всё это приняла. Допустим, я согласна, что сбегать больше не буду. Что дальше?

Она перевела взгляд с одного на другого, и в этом взгляде был вопрос — тот самый, который мучил её с момента пробуждения, который не давал покоя, который требовал ответа.

— Как мне теперь жить? — спросила она просто. — Что делать с учебой? С Лейлой? С выставками? Я не могу просто исчезнуть из мира. Не могу запереться в четырёх стенах и ждать, пока всё это... рассосётся само собой.

Малкольм шагнул вперёд, и его лицо, ещё минуту назад искажённое яростью, вдруг стало сосредоточенным, деловитым — тем особенным выражением, которое появлялось у него, когда он брал ситуацию под контроль.

— Значит, так, — сказал он, и в его голосе зазвенели те самые стальные нотки, которые не оставляли места для возражений. — С этого момента ты под контролем. Не просто под присмотром — под контролем. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Морана подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на иронию.

— То есть ты будешь ходить за мной в универ? — спросила она. — Сидеть на лекциях? Смотреть, как я рисую?

— Если потребуется — да, — ответил Малкольм без тени улыбки. — Но, скорее всего, мы найдём другой способ. Кто-то из нас будет рядом всегда. Не в одной аудитории, но в пределах досягаемости.

— А Лейла? — спросила Морана, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, похожее на беспокойство. — Она не должна знать. Она не выдержит. Она только начала приходить в себя после пожара.

— Лейла будет думать, что у тебя появился навязчивый поклонник, — вмешалась Клэр, и в её голосе прозвучали те особенные, успокаивающие нотки, которые появлялись у неё, когда она работала с семьями погибших. — Или что ты решила подрабатывать в новом месте. Мы что-нибудь придумаем.

Морана кивнула, принимая это к сведению.

— А учёба? — спросила она. — Выставки? Мои мастерские? Я не могу перестать рисовать. Это единственное, что... единственное, что держит меня в здравом уме.

— Рисовать будешь, — отрезал Малкольм. — Но в безопасных местах. Не одна. С нами или под присмотром. Никаких ночных посиделок в студии. Никаких спонтанных поездок за город. Никаких...

— Я поняла, — перебила Морана. — Никакой свободы. Я буду под колпаком.

— Именно, — подтвердил Малкольм, и в его голосе не было ни капли сожаления. — И знаешь что? Это не обсуждается.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— А если я не возьму трубку? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, ироничная нотка, которую он так любил. — Если решу, что мне нужно побыть одной, и отключу звук?

Малкольм шагнул к ней, навис над ней, и его лицо оказалось так близко, что она видела каждую вспышку ярости в его глазах.

— Если ты не возьмёшь трубку, — прорычал он, и в его голосе зазвенела такая угроза, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду замер, — я прицеплю к тебе трекер. Спутниковый. Под кожу. Чтобы я всегда знал, где ты находишься. А если это не поможет, я привяжу тебя к батарее в своём пентхаусе и буду кормить с ложечки, пока вся эта история не закончится.

Она смотрела на него, и в её глазах, несмотря на всё, мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Ты правда это сделаешь? — спросила она.

— А ты сомневаешься? — усмехнулся он, но в усмешке не было веселья. — Морана, я серьёзно. Я не дам тебе снова сбежать. Не дам тебе наделать глупостей. Я выбью из тебя всю эту дурь, все эти героические порывы, все эти мысли о том, что ты должна защищать нас ценой себя. Поняла?

Она кивнула, не отводя взгляда.

— Поняла, — ответила она просто.

Малкольм выдохнул, отступил на шаг, провёл рукой по лицу — жест, который у людей означал усталость, а у него сейчас выражал то самое, невыносимое облегчение, что она хотя бы слушает, хотя бы кивает, хотя бы не спорит.

— И ещё, — добавил он, и в его голосе снова зазвенели стальные нотки. — Никаких тайн. Никаких самостоятельных решений. Если тебе что-то покажется подозрительным — сразу звони. Если почувствуешь что-то странное — сразу говори. Если увидишь Лиру — даже не думай вступать с ней в разговор, просто беги и звони нам. Поняла?

— Поняла, — повторила Морана.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и потом спросила:

— А если я захочу побыть одна? Просто посидеть в парке, посмотреть на людей, послушать тишину? Это тоже под запретом?

Малкольм и Аш переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Не одна, — ответил Аш. — В парке — с кем-то из нас. На скамейке — с кем-то из нас. Тишину можно слушать и в компании.

Морана кивнула, и на её лице не дрогнул ни один мускул.

— Я поняла, — сказала она. — Я под контролем. Я не одна. Я всегда на связи. Я ничего не решаю сама.

— Именно, — подтвердил Малкольм. — И чем быстрее ты к этому привыкнешь, тем легче нам будет всем.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Ты правда думаешь, что я буду слушаться? — спросила она.

— Нет, — честно ответил он. — Но я буду надеяться. И делать всё, чтобы ты не могла натворить глупостей.

Она кивнула, и в этом кивке было столько всего, что даже Клэр, наблюдавшая за этой сценой со стороны, почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Хорошо, — сказала Морана. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил Малкольм, и в его голосе зазвенела ирония. — Ты будешь делать, а не пробовать. Ясно?

— Ясно, — ответила она, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который он так любил.

Аш шагнул вперёд, и его голос, низкий, властный, прозвучал как последнее предупреждение:

— И запомни, Морана. Если ты снова попытаешься сбежать, если ты снова решишь, что должна спасать нас ценой себя, — мы найдём. Всегда. Где бы ты ни была. И тогда...

Он замолчал, и в этом молчании было столько угрозы, что даже Малкольм, знавший его тысячелетия, на секунду замер.

— Поняла, — ответила Морана.

И в этом слове было столько всего, что никто не решился спросить, что именно.

Тишина, повисшая в комнате, была тягучей, плотной, почти осязаемой. Морана сидела, глядя на них, и в её глазах было спокойствие — то самое, пугающее спокойствие человека, который уже всё для себя решил.

Но они не знали, что именно.

И это незнание было страшнее любых угроз.