Глава: Бегство в ночь

Часть шестьдесят шестая: Дорога без направления

Морана вылетела с парковки, даже не оглядываясь на здание, которое всего несколько минут назад было наполнено светом, музыкой и теми, кто искал её с таким отчаянным, почти болезненным упорством, что от одного этого знания внутри разливалась тупая, ноющая боль, которую невозможно было заглушить ничем — ни скоростью, ни ветром, ни этой спасительной темнотой, которая, казалось, готова была поглотить её целиком, если бы только она позволила.

Старенькая «Хонда» взревела двигателем, послушно разгоняясь по пустынной ночной улице, и этот звук, такой привычный, такой родной, такой надёжный — единственное, что никогда не подводило её в этой жизни, — сейчас казался единственным якорем в реальности, которая стремительно теряла очертания, расплывалась, как акварельный рисунок под дождём, оставляя после себя только это чувство — ледяной, всепоглощающий ужас и одновременно странное, почти болезненное облегчение от того, что она наконец-то приняла решение.

Руки дрожали на руле — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не проходила, несмотря ни на какие усилия, несмотря на то, что она сжимала его так крепко, что костяшки пальцев побелели, а ногти, казалось, вот-вот вопьются в ладонь сквозь перчатку руля. Дыхание было рваным, прерывистым, со всхлипами, которые она не могла контролировать, но она заставляла себя дышать — вдох, выдох, вдох, выдох, как учила себя все эти годы после смерти брата, когда паника накрывала с головой, когда казалось, что мир рушится и уже никогда не соберётся обратно.

Паника — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Никогда не могла. И сейчас — особенно.

В голове крутились обрывки мыслей, фраз, образов, которые смешивались в какой-то немыслимый коктейль, от которого кружилась голова, а перед глазами плыли тёмные пятна. Лира в белом платье, такая светлая, такая чистая внешне и такая чудовищная внутри, с этими страшными словами, которые врезались в память калёным железом. Лицо Малкольма, когда он смотрел на свой портрет — растерянное, смущённое, почти детское в своей беззащитности. Крылья. Ожог на руке демонессы. Война. Ангелы, которые убьют её. Жестоко. Беспощадно.

— Падшая, — прошептала она одними губами, и слово это прозвучало как приговор, как клеймо, как та самая правда, от которой невозможно убежать, спрятаться, исчезнуть, как бы сильно она этого ни хотела.

Она не знала, что это значит. Не понимала, откуда в ней эта сила, этот огонь, который обжёг демона, существо, стоящее на ступень выше людей. Но знала одно: если её существование угрожает тем, кто ей дорог — Лейле, которая ничего не знает и не должна знать; Малкольму, который, кажется, начал к ней привыкать; Ашу и Клэр, которые, несмотря ни на что, пытались помочь, — она должна исчезнуть. Сейчас. Немедленно. Пока не поздно. Пока никто не пострадал.

Машина летела по ночным улицам, и Морана не выбирала направления — просто ехала, прочь от центра, прочь от знакомых мест, прочь от всего, что могло выдать её, что могло привести их к ней. Фары выхватывали из темноты пустынные перекрёстки, редкие машины, силуэты домов, которые сменяли друг друга, как кадры старой, потёртой киноплёнки. В голове лихорадочно прокручивались варианты, один безнадёжнее другого.

Квартира — под запретом. Они знают, где она живёт. Обязательно поедут туда, как только поймут, что её нет на выставке. Друзья — только Лейла, но её нельзя впутывать в этот кошмар. Она и так едва выжила после пожара, не хватало ещё, чтобы за ней охотились демоны или, того хуже, ангелы. Работа... работа у Малкольма теперь невозможна. Даже думать об этом было невыносимо — о том, что она больше не войдёт в его пентхаус, не увидит этот вечный беспорядок, не услышит его саркастических шуток, не почувствует это странное, почти родное тепло, которое возникало между ними в те редкие моменты, когда он переставал быть демоном и становился просто... им.

Значит, остаётся только одно — бежать. Куда-то, где её не найдут. Где она сможет спрятаться и не навредить никому.

Деньги были. Благодаря заказам на иллюстрации для книг, на росписи в кафе, на те редкие, но щедро оплачиваемые работы, и той невероятной, почти неприличной оплате, которую Малкольм выдавал за уборку, на счету скопилась приличная сумма, достаточная для того, чтобы прожить несколько месяцев в любом другом городе, а то и дольше, если экономить. Документы, телефон, немного наличных в сумке, пара запасных футболок и блокнот с карандашами — всё, что нужно для побега. Всё, что осталось от её жизни.

Телефон, лежащий на пассажирском сиденье, вдруг зажужжал.

СМС.

Она бросила взгляд на экран — короткое уведомление, высветившее имя. Малкольм. Короткое, как выстрел, как удар хлыста, как тот самый звук, который возвещает о начале чего-то неизбежного: «Морана, где ты?»

Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, вырваться наружу, убежать от этого вопроса, на который у неё не было ответа. Она не ответила. Не могла.

Через секунду — новое сообщение. Уже от Аша? Или от Клэр? Экран мигал, оповещая о входящих, но она не смотрела. Просто сжимала руль, смотрела на дорогу, убегающую вперёд, и старалась не думать о том, что там, в этом маленьком телефоне, сейчас решается её судьба.

Звонок.

Экран засветился, заиграла мелодия — та самая, которую она поставила для контакта «Малкольм» несколько месяцев назад, когда он впервые позвонил ей, чтобы предупредить, что задерживается с оплатой. Тогда она улыбнулась, услышав этот глупый рингтон. Сейчас он звучал как похоронный марш.

Она не взяла трубку.

Звонок повторился. Снова. И снова.

СМС посыпались одна за другой, как из рога изобилия, как град, как тот самый дождь, что когда-то лил в ночь, когда погиб её брат. Она видела уведомления краем глаза, но не могла заставить себя прочитать их. Знала, что там. Знала, что они ищут её, волнуются, злятся, сходят с ума от неизвестности.

И от этого знания внутри разливалась такая боль, такая чудовищная, всепоглощающая тоска, что хотелось закричать, забиться, остановить машину прямо посреди дороги, уткнуться лицом в руль и просто разрыдаться, выпустить наружу всё то, что копилось внутри годами.

Но она не останавливалась. Не могла. Потому что если остановится — не сможет ехать дальше.

— Простите, — прошептала она в пустоту салона, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, с той особенной, детской интонацией, которая бывает у людей, когда они просят прощения за то, в чём не виноваты. — Простите меня. Так будет лучше. Для всех.

Часть шестьдесят седьмая: Ярость в мраморе

Малкольм стоял посреди выставочного зала, сжимая телефон в руке с такой силой, что, казалось, экран вот-вот треснет под напором его пальцев, разлетится на тысячи мелких осколков, как и его самообладание, которое таяло с каждой секундой, с каждым гудком, с каждой новой попыткой дозвониться до той, кто сейчас где-то там, в ночи, уезжала всё дальше и дальше.

Лицо его, обычно расслабленное и насмешливое, с той особенной, ленивой полуулыбкой, которая была его визитной карточкой, сейчас было перекошено гримасой, в которой смешивались ярость, тревога и то самое, ледяное отчаяние, которое он не испытывал уже очень давно — может быть, никогда за все свои тысячелетия. Вены на шее вздулись, кулаки сжимались и разжимались, и каждый мускул его тела был напряжён до предела, готовый сорваться в любую секунду.

— Не берёт, — выдохнул он, и голос его прозвучал так, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду замер, поражённый этой интонацией — в ней было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, человеческой беспомощности, которой в демонах быть не должно. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Он уже занёс руку, чтобы швырнуть телефон об пол, разбить его вдребезги, уничтожить этот бесполезный кусок пластика и металла, который не мог связать его с ней, но в последний момент остановился, замер, сжимая аппарат так, будто это была единственная ниточка, единственный мост, единственная связь с той, кто сейчас где-то там, в ночи, уезжала всё дальше.

Клэр, наблюдавшая за этой сценой с замиранием сердца, подошла ближе и осторожно, почти невесомо, положила руку ему на плечо. Этот жест — такой простой, такой человеческий — должен был успокоить, вернуть в реальность, напомнить, что он не один.

— Малкольм, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в нём тоже чувствовалось напряжение, граничащее с паникой. — Дыши. Ты сейчас разобьёшь телефон, и мы точно ничего не узнаем. Не сможем отследить, не сможем понять, где она. Дыши, слышишь?

Он выдохнул — резко, со свистом, как воздух из проколотого шара, — провёл свободной рукой по лицу, стирая невидимый пот, хотя на лбу не было ни капли влаги — только это напряжение, только эта ярость, которая не находила выхода, разрывая его изнутри.

— Опять искать? — прорычал он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись в минуты крайнего раздражения, смешанного с отчаянием. — Опять бегать по всему городу, как в прошлый раз, когда она от полиции удирала? Может, она вообще раньше ушла? Может, она уже дома, сидит в своей квартире и делает вид, что ничего не случилось? Но почему тогда трубку не берёт?!

Он говорил это с такой горечью, с такой болью, с таким непониманием, что даже Аш, обычно сдержанный и немногословный, почувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на сочувствие.

— Я же просил! — продолжал Малкольм, и его голос срывался на крик, который он тут же приглушал, оглядываясь на гостей, которые начали оборачиваться на шум, с любопытством разглядывая странную троицу у колонны. — Я же говорил: включи звук, поднимай, когда звонят! Но неееет, зачем правильно! Она у нас самостоятельная, она у нас всё сама, она у нас никого не слушает!

Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине, нарушаемой только приглушённой музыкой и гулом голосов, было столько всего, что слова были не нужны.

— Она могла испугаться, — сказала Клэр, и в её голосе прозвучала та особенная, материнская мягкость, которая появлялась у неё в минуты, когда нужно было успокоить, объяснить, поддержать. — Лира говорила при ней. Если Морана слышала, если она поняла, что речь идёт о ней, то она в панике. Она сейчас одна, в машине, и едет куда-то, где, по её мнению, будет безопасно. Она не думает, она просто бежит.

— Если слышала, — перебил Малкольм, и его голос снова сорвался на крик, который он тут же приглушил, проведя рукой по лицу, — то она сейчас в панике, она одна, в машине, и едет куда-то, где, по её мнению, будет безопасно. А мы тут стоим, как идиоты, и звоним в пустоту!

Клэр и Аш переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Она не дома, — твёрдо сказал Аш, и его голос, низкий, уверенный, прозвучал как приговор. — Если бы она была дома, она бы или взяла трубку, или хотя бы ответила сообщением. Она в бегах. Она уже приняла решение.

— И что нам делать? — Малкольм провёл рукой по волосам, взлохматив идеальную укладку, которая ещё час назад была предметом его гордости. — Обыскивать весь город? У нас нет ни одной зацепки, ни одной идеи, где она может быть! Она может быть где угодно! В любом переулке, в любой подворотне, в любой дыре, куда мы не догадаемся заглянуть!

Клэр вдруг замерла, и в её глазах, изумрудных, живых, мелькнуло что-то, похожее на догадку — та самая искра, которая появлялась у неё в минуты, когда нужно было найти решение там, где, казалось, его быть не могло.

— А внушение? — спросила она, и в её голосе прозвучало напряжение. — Оно на неё работало? Ты говорил, что смог её успокоить тогда, в квартире, после того как забрал из полиции.

Малкольм замер, и на его лице появилось выражение, в котором смешивались надежда, сомнение и что-то, похожее на узнавание. Он вспомнил ту ночь — как она сидела на диване, вся в слезах, как дрожала, как он, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, включил своё обаяние и заставил её уснуть, успокоил, дал ей эту передышку.

— Да, — ответил он медленно, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удивление. — Работало. Я заставил её уснуть. Она поддалась сразу, без сопротивления. Как будто ждала этого.

— Значит, падшие поддаются внушению, — резюмировал Аш, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на понимание. — Это важно. Очень важно.

— Что важно? — не поняла Клэр, переводя взгляд с одного на другого. — Объясните.

— То, что она не просто человек, — пояснил Аш, и его лицо стало серьёзным, почти мрачным, как у человека, который собирается сообщить плохие новости. — Падшие — это те, кто столкнулся со смертью и изменился. Их сущность трансформировалась, но они сохранили способность воспринимать наше влияние. Они не неуязвимы для нас.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Они бессмертны по своей сути, как и мы. Их нельзя убить обычным оружием, болезнями, возрастом. Но убить их могут ангелы или демоны. Это единственные существа, способные причинить им смерть. И если информация о ней выйдет наружу, если ангелы узнают, что среди людей живёт падшая...

— Будет очень и очень плохо, — закончил Малкольм, и в его голосе прозвучала такая угроза, такая мощь, такая абсолютная, непоколебимая решимость защитить, что даже стены, казалось, содрогнулись. — Начнётся охота. Такая, какой этот город не видел уже тысячелетия. Ангелы не оставят её в покое. Они уничтожат её, чтобы не допустить повторения той войны. И нам придётся выбирать сторону.

Клэр побледнела. Её лицо, ещё минуту назад сосредоточенное и спокойное, стало белым, как мел.

— Мы должны найти её первой, — сказала она твёрдо, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая появлялась у неё в минуты, когда нужно было принимать решения. — Должны защитить. Должны объяснить ей, что она не одна. Что мы не бросим её.

— Да, — кивнул Аш. — Но сначала — понять, где она. Сейчас. Немедленно.

Они снова разошлись по залу, вглядываясь в лица, в костюмы, в каждую фигуру, которая могла бы быть ею. Клэр то и дело останавливалась у колонн, заглядывала в углы, даже проверила дамскую комнату — пусто, только несколько подвыпивших девиц, поправляющих макияж. Аш, с его демоническим зрением, способным различать ауры и сущности, прочёсывал толпу, но Мораны нигде не было.

Малкольм стоял у окна, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу тысячами огней. Внутри него бушевала буря, которую он не мог контролировать, не мог объяснить, не мог назвать правильным словом. Он снова набрал номер — бесполезно. Сброс. Ещё раз — сброс.

— Чёрт бы тебя побрал, Морана, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько отчаяния, столько той самой, невыносимой тоски, которую он не испытывал никогда. — Куда ты? Где ты? Зачем ты бежишь?

За окном, в темноте, где-то там, в этом огромном, равнодушном городе, маленькая старенькая «Хонда» увозила её всё дальше и дальше, растворяя в ночи этот хрупкий огонёк жизни, который он так отчаянно пытался удержать.

А он остался здесь, с телефоном в руке, с этой яростью и этой болью, и не знал, что делать дальше.

Знал только одно: он найдёт её. Где бы она ни была. Чего бы это ни стоило.