Глава: День, когда ничего не изменилось

Глава: День, когда ничего не изменилось

Часть первая: Студия и люди с крыльями

Утро в Эдинбургском колледже искусств начиналось всегда одинаково — с запаха кофе, масляных красок и того особенного, творческого беспорядка, который царил в коридорах и аудиториях, где молодые художники, дизайнеры и мультипликаторы пытались поймать за хвост ту самую птицу вдохновения, которая, как известно, прилетает только к тем, кто готов работать сутками напролёт, забывая о сне и еде.

Морана сидела в аудитории на третьем этаже, залитой тем самым серым, но удивительно мягким светом, который она так любила. Перед ней на мольберте был закреплён лист плотной бумаги, на котором уже проступали очертания будущего рисунка — женский профиль, тонкий, изящный, с едва заметными крыльями за спиной, которые были скорее намёком, чем реальностью, тенью, игрой света и воображения.

— Морана, это потрясающе, — раздался голос над ухом, и она вздрогнула, выныривая из того полутранса, в который всегда погружалась, когда рисовала. Рядом стояла Лейла, её сокурсница, высокая брюнетка с вечно растрёпанными дредами и глазами, полными того самого огня, который бывает только у людей, нашедших своё призвание. — Ты когда-нибудь покажешь это на выставке?

— Не знаю, — ответила Морана, поправляя сползшую набок резинку для волос. — Это просто наброски.

— Просто наброски? — фыркнула Лейла, присаживаясь на соседний табурет. — Девочка, у тебя просто наброски выглядят так, как у других дипломные работы. Ты видела, что вчера принёс Дункан? Он нарисовал яблоко. Обычное зелёное яблоко. И считает это вершиной искусства.

Морана улыбнулась — той самой, вежливой, но отстранённой улыбкой, которая была её защитой от мира. Она не умела принимать комплименты. Не знала, как на них реагировать. Просто продолжала рисовать.

Вокруг кипела обычная студенческая жизнь. Кто-то спорил о пропорциях, кто-то смешивал краски, кто-то просто пил кофе и обсуждал предстоящую выставку — ту самую, которую они организовывали сами, скидываясь на аренду помещения, на материалы, на всё то, что обычно берут на себя галереи, когда верят в талант художника.

— Выставка будет через две недели, — напомнила Лейла. — Ты должна выставить что-то большое. Что-то, что заставит людей остановиться.

— Я подумаю, — кивнула Морана, но в её голове уже крутились образы — портреты, которые она рисовала в последнее время. Люди с крыльями, с хвостами, с рогами, но такие живые, такие настоящие, что, казалось, сейчас сойдут с бумаги и заговорят.

Она не знала, почему рисовала именно это. Может, потому что в этих образах было что-то, что цепляло её за живое. Что-то, что говорило: мир не ограничивается тем, что мы видим. Что-то есть за гранью. Что-то, что она чувствовала, но не могла объяснить.

Её портреты были особенными. Она не просто рисовала лица — она вкладывала в них душу. Каждая линия, каждая тень, каждый блик работали на то, чтобы создать образ, который будет преследовать зрителя, заставлять возвращаться снова и снова.

На одном рисунке была девушка с огромными, почти нереальными глазами и крыльями, сложенными за спиной — такими нежными, такими хрупкими, что, казалось, они могут рассыпаться от одного дуновения ветра. На другом — мужчина с демоническими рогами, но таким печальным, таким человеческим взглядом, что забываешь, кто он на самом деле. На третьем — существо, в котором смешались черты ангела и демона, свет и тьма, и глядя на него, нельзя было понять, молиться на него или бежать без оглядки.

— Ты как будто знаешь их, — заметила как-то Лейла, разглядывая очередной рисунок. — Как будто они твои друзья.

— Может, и знаю, — пожала плечами Морана. — Просто не помню.

Она не врала. В этих образах было что-то смутно знакомое, что-то, что цепляло её за живое, но она не могла понять, что именно.

Часть вторая: Вызов

День тянулся медленно, как патока. Лекция по истории искусств сменилась практическим занятием, практическое занятие — обедом в маленькой студенческой столовой, где всегда было шумно, пахло дешёвой пиццей и кто-то обязательно играл на гитаре.

Морана сидела в углу с чашкой чая, листая ленту в телефоне, когда дверь столовой открылась и на пороге появился профессор Маккиннон — мрачный мужчина лет шестидесяти, который вёл у них историю искусств и славился тем, что никогда не улыбался. Сегодня он выглядел ещё мрачнее обычного.

— Мисс Морана Синклер, — произнёс он, и его голос, усиленный тишиной, которая вдруг воцарилась в столовой, прозвучал как приговор. — Вас просят зайти в деканат. Немедленно.

Морана замерла. Чашка с чаем застыла на полпути ко рту. За всё время учёбы её ни разу не вызывали в деканат. Ни разу.

— Что-то случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вам объяснят на месте, — ответил профессор и вышел, даже не взглянув на неё.

Лейла, сидевшая рядом, схватила её за руку.

— Ты что-то натворила? — прошептала она с ужасом в голосе.

— Не знаю, — честно ответила Морана, поднимаясь. — Я ничего не делала.

Она шла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом. Внутри было пусто. Абсолютно, кристально пусто. Только это странное, тягучее предчувствие, которое не предвещало ничего хорошего.

Дверь деканата была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.

За длинным столом сидели четверо. Декан — женщина лет пятидесяти с усталым лицом и добрыми глазами. Рядом с ней — мужчина в полицейской форме, ещё один — в штатском, с блокнотом в руках, и женщина, одетая так, как одеваются люди, привыкшие сообщать плохие новости — строго, но не отталкивающе, профессионально, но с той особенной мягкостью, которая бывает только у тех, кто знает, что такое горе.

— Мисс Синклер, — начала декан, и её голос дрогнул. — Присядьте, пожалуйста.

Морана села. Руки её, лежащие на коленях, были абсолютно спокойны. Ни дрожи, ни напряжения. Только пустота.

— У нас для вас плохие новости, — продолжила декан, и женщина в штатском — видимо, психолог, — пододвинулась ближе, готовая поддержать в любой момент. — Сегодня утром... произошёл пожар. В доме, где проживали ваши родители.

Морана моргнула. Один раз. Второй.

— Они... — начала декан, и замолчала, не в силах продолжать.

— Ваши родители погибли, мисс Синклер, — твёрдо сказал полицейский. — Предварительная версия — неосторожное обращение с огнём. Похоже, они... ну, вы понимаете. Состояние, в котором они находились, могло способствовать трагедии.

Морана смотрела на них и не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. Только эту пустоту — ту самую, которая поселилась в ней в три года, когда она сидела на полу рядом с телом брата и ждала, когда он встанет.

— Вы как? — спросил психолог, наклоняясь ближе. — Хотите воды? Может, вам нужно выйти?

— Нет, спасибо, — ответила Морана, и голос её прозвучал ровно, спокойно, почти механически. — Всё в порядке.

— В порядке? — переспросил полицейский, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на недоумение. — Мисс Синклер, ваши родители погибли. Это не может быть «в порядке».

— Они не были моими родителями, — сказала Морана, и эти слова упали в тишину, как камни в воду. — Не в том смысле, в каком вы думаете. Они дали мне жизнь. И всё. Больше ничего.

В комнате повисла тишина. Декан и психолог переглянулись. Полицейский замер с открытым ртом.

— Тем не менее, — начал он после паузы, — по закону вы — их ближайшая родственница. Вам нужно будет заняться формальностями. Опознание, документы, кремация... Мы поможем, конечно. По закону вам положены выходные, компенсация, психологическая помощь. Всё, что потребуется.

— Хорошо, — кивнула Морана. — Спасибо.

Она поднялась, и все четверо за столом, кажется, даже не сразу поняли, что разговор окончен.

— Вы уверены, что с вами всё в порядке? — спросил психолог, вставая следом. — Может, вам нужна помощь прямо сейчас?

— Нет, спасибо, — повторила Морана. — Я справлюсь.

Она вышла из деканата, и коридор встретил её тем же шумом, той же жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто шёл мимо, не замечая её.

Морана шла к выходу, и внутри неё было пусто. Абсолютно, кристально пусто. Как тогда, в три года. Как всегда.

Они были мертвы. Люди, которые дали ей жизнь, но никогда не были ей родителями. Люди, из-за которых погиб её брат. Люди, которых она ненавидела так сильно, что эта ненависть сжигала её изнутри все эти годы.

А теперь их нет. И что она должна чувствовать? Облегчение? Горечь? Радость?

Она не знала. И не хотела знать.

Часть третья: Бюрократия и пепел

Следующие два дня тянулись в том особенном, замедленном ритме, который бывает, когда реальность перестаёт соответствовать ожиданиям. Морана ездила по инстанциям, подписывала бумаги, отвечала на вопросы, и делала всё это с тем же механическим спокойствием, с которым встретила новость о смерти родителей.

Морг встретил её запахом формалина и той особенной, ледяной тишиной, которая бывает в местах, где смерть стала работой. Ей показали фотографии — два обгоревших тела, которые когда-то были её родителями. Она смотрела на них и не чувствовала ничего. Только эту пустоту.

— Это они, — сказала она ровно. — Я подтверждаю.

Сотрудник морга, пожилой мужчина с усталым лицом, посмотрел на неё с каким-то странным выражением — то ли сочувствия, то ли недоумения.

— Вам тяжело, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Нет, — ответила Морана. — Не тяжело. Просто нужно сделать.

Потом был её старый дом — вернее, то, что от него осталось. Пожарные оцепили место, но ей разрешили пройти, посмотреть. Чёрные, обугленные стены, запах гари, который, казалось, въелся в каждый камень, в каждую трещину. Дом, где прошло её раннее детство, где погиб её брат, где она выжила вопреки всему.

Она стояла посреди этого пепелища и пыталась вспомнить хоть что-то хорошее. Не могла. Только лицо Сорена, только его кровь на полу, только этот леденящий ужас, который она испытала в три года.

— Мисс Синклер, вам нужно уехать отсюда, — сказал полицейский, подошедший сзади. — Здесь небезопасно. Конструкции могут рухнуть.

— Да, конечно, — кивнула она и пошла к своей старенькой «Хонде», припаркованной у обочины.

Машина завелась с пол-оборота — единственное, что никогда не подводило её в этой жизни. Она села за руль, посмотрела в зеркало заднего вида и увидела свои глаза — тёмно-синие, как сапфиры, спокойные, пустые.

— Ты справишься, — прошептала она своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Часть четвёртая: Похоронное бюро.

Вывеска на двери была скромной, даже старомодной — чёрные буквы на белом фоне, без лишних украшений. Внутри пахло воском, сухими цветами и той особенной, успокаивающей тишиной, которая бывает только в местах, где люди прощаются с близкими.

Морана вошла и остановилась на пороге, оглядываясь. Она никогда раньше не была в похоронных бюро. Не знала, что тут нужно делать, как себя вести, что говорить. Просто знала, что нужно выбрать урны для праха, потому что по закону детей обязывают хоронить родителей, даже если те никогда ими не были.

— Здравствуйте, — раздался знакомый голос, и Морана подняла голову.

Перед ней стояла Клэр.

Та самая рыжеволосая девушка, которую она иногда видела в гостях у Малкольма. Та, от которой веяло такой теплотой, такой жизнью, что Мораву это одновременно и притягивало, и пугало.

— Морана? — удивилась Клэр, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. — Ты... ты же работаешь у Малкольма, да?

— Да, — ответила Морана, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри вдруг что-то дрогнуло. — Привет.

— Привет, — ответила Клэр, и на её лице появилась та самая, тёплая улыбка, которая делала её похожей на солнце. — Ты... ты что-то ищешь? Могу помочь.

— Мне нужна урна, — сказала Морана, и слова прозвучали как-то отстранённо, будто она говорила о чём-то неважном. — Две урны. Для праха. Я... я впервые с таким сталкиваюсь. Наверное.

Клэр смотрела на неё, и в её глазах было столько всего, что Морана на секунду почувствовала себя раздетой, увиденной насквозь.

— Пройдём, — сказала Клэр, беря её под руку и ведя в зал, где на полках стояли урны — разные, от простых деревянных до изысканных мраморных, с гравировкой, с рисунками, с символами. — Смотри. Вот здесь у нас самые простые. Вот эти — подороже. Есть с гравировкой, если хочешь.

Морана смотрела на эти урны и не могла выбрать. Они были просто... вещами. Контейнерами для того, что осталось от людей, которых она никогда не считала своими.

— Кто ушёл? — осторожно спросила Клэр, и в её голосе не было навязчивости, только искреннее, профессиональное участие. — Близкие?

— Родители, — ответила Морана, и это слово прозвучало как-то чужеродно, будто не о ней.

Клэр замерла. Её рука, протянутая к одной из урн, дрогнула.

— Морана... — начала она, и в её голосе прозвучало столько сочувствия, столько боли, столько той самой, человеческой теплоты, что Мораву это почти задело.

— Не стоит, — перебила Морана, и горькая улыбка тронула её губы. — Единственное место, где они фигурируют как мои родители — это моё свидетельство о рождении. Не больше.

Клэр смотрела на неё, и в её глазах было столько всего, что Морана отвела взгляд.

— Просто нужно после кремации прах куда-то деть, — продолжила она, и её голос звучал ровно, спокойно, почти безразлично. — Смешать или оставить отдельно — не знаю. Поэтому мне нужны обычные урны. Без особых примет. Как-то надо захоронить, по закону. К сожалению, дети обязаны.

Последние слова она произнесла с такой горечью, с такой болью, что даже стены, казалось, сжались.

Клэр молчала несколько секунд. Потом подошла к полке и взяла две простые деревянные урны — гладкие, без украшений, но из хорошего дерева, с тёплой, приятной на ощупь поверхностью.

— Вот эти, — сказала она. — Простые, но достойные. И цена приемлемая.

Морана посмотрела на них, кивнула.

— Хорошо. Я возьму.

Клэр помогла ей оформить бумаги, объяснила, что нужно будет сделать дальше, куда прийти, когда забирать прах. Морана слушала, кивала, запоминала. А когда всё было готово, поблагодарила и направилась к выходу.

— Морана, — окликнула её Клэр. Та обернулась. — Если захочешь поговорить... я всегда здесь. И не только по работе.

Морана посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — не было слёз. Не было боли. Только эта пустота.

— Спасибо, — сказала она. — Но не нужно.

И вышла.

Часть пятая: Телефонный звонок

Клэр смотрела на закрывшуюся дверь, и внутри неё поднималось что-то, чему она не могла дать названия. Тревога? Понимание? Боль за эту девушку, которая была такой же потерянной, какой когда-то была она сама?

Она достала телефон и набрала номер.

— Аш, — сказала она, когда он ответил. — Ты не поверишь, кто сейчас был у нас в бюро.

— Кто? — голос Аша звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение.

— Морана. Та девушка, которая работает у Малкольма уборщицей. Помнишь?

— Помню. И что?

— Её родители погибли. Пожар. Она приходила заказывать урны.

— И? — Аш, кажется, не понимал, почему это так важно.

— Аш, она... у неё была странная реакция. Не то чтобы шок — я видела шок, работая с семьями. Это было что-то другое. Пустота. Абсолютная, кристальная пустота. Как будто она уже давно пережила всё, что можно пережить, и теперь просто существует.

— Думаешь, ей нужна помощь?

— Не знаю. Может, да. А может, она просто не умеет по-другому. Но я подумала... может, Малкольму стоит знать? Вдруг он сможет ей помочь? Или хотя бы быть рядом?

Аш молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Я позвоню Малкольму. Расскажу. А ты... ты молодец, что заметила.

— Я просто помню, каково это — быть одной, — тихо ответила Клэр. — Когда никто не знает, что у тебя внутри.

— Знаю, — ответил Аш, и в его голосе прозвучала та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только когда он говорил с ней. — Ты справилась. И она справится.

— Надеюсь.

Клэр убрала телефон и посмотрела на дверь, за которой скрылась девушка с сапфировыми глазами.

— Держись, Морана, — прошептала она одними губами. — Ты сильнее, чем думаешь. Поверь мне, я знаю.

Нормальная демоническая жизнь

Часть шестая: Разговор на троих

Малкольм появился в похоронном бюро через час после звонка Аша — ворвался, как всегда, без стука, с бутылкой виски в одной руке и неизменной саркастической улыбкой на лице, за которой, впрочем, опытный глаз мог бы разглядеть лёгкое беспокойство.

— Ну и где тут наша осиротевшая Золушка? — спросил он, оглядываясь по сторонам. — Или она уже умотала в закат на своём видавшем виды «Хонде»?

— Ушла минут сорок назад, — ответила Клэр, выходя из своего кабинета и принимая из рук Малкольма бутылку. — И, между прочим, она не Золушка. У неё есть имя.

— Знаю-знаю, — отмахнулся Малкольм, плюхаясь в кресло для посетителей и закидывая ногу на ногу. — Морана. Девушка-загадка. Я за год узнал о ней меньше, чем о некоторых своих случайных связях за одну ночь.

Аш, сидевший за столом Клэр с чашкой кофе, хмыкнул.

— Может, потому что ты не пытался узнать?

— А зачем? — искренне удивился Малкольм. — Она убирает, я плачу. Идеальные отношения. Никакой драмы, никаких выяснений, никаких... — он выразительно посмотрел на Аша и Клэр, — ...приключений на одно место.

— Намёк понят, — усмехнулась Клэр, садясь на подлокотник кресла Аша. — Но речь сейчас не о нас.

Малкольм вздохнул, провёл рукой по лицу — жест, который у людей означал усталость, а у демонов — попытку собраться с мыслями.

— Ладно, — сказал он. — Что стряслось-то на самом деле? Клэр, ты говорила, родители погибли. Но по тому, как ты описала её реакцию... там что-то ещё?

Клэр переглянулась с Ашем и начала рассказывать. О том, как Морана вошла, какая она была — спокойная, собранная, но с той пустотой в глазах, которую Клэр узнала бы из тысячи. О том, как она сказала про родителей, но в этом слове не было ни боли, ни горечи, ни даже обычной человеческой печали. О том, как она выбрала самые простые урны и ушла, даже не оглянувшись.

— Она сказала: «Единственное место, где они фигурируют как мои родители — это моё свидетельство о рождении», — закончила Клэр. — Я не стала расспрашивать. Не моё дело. Но что-то там явно было.

Малкольм слушал, и его лицо, обычно циничное и насмешливое, становилось всё более задумчивым.

— Значит, не просто так она у меня год работает и ни слова о себе, — проговорил он наконец. — Я, конечно, догадывался, что у неё рыльце в пушку. Такие глаза, как у неё, просто так не появляются.

— Какие глаза? — спросила Клэр.

— Пустые, — ответил Малкольм, и в его голосе впервые за весь разговор не было сарказма. — Как у человека, который уже пережил всё, что можно пережить, и теперь просто существует. Я такие глаза видел... ну, ты знаешь где.

Аш кивнул. Он знал. Он видел такие глаза у тех, кто прошёл через войну, через потерю, через ту грань, за которой уже ничего нет.

— Что будешь делать? — спросил он.

— А что я должен делать? — усмехнулся Малкольм, возвращаясь к привычному тону. — Прибежать к ней с цветами и соболезнованиями? «О, бедная девочка, дай я тебя утешу»? Она же меня пошлёт. И правильно сделает.

— Ты можешь хотя бы спросить, нужна ли помощь, — мягко сказала Клэр. — Выходные там, деньги вперёд, что-то такое. По-человечески.

— По-человечески, — фыркнул Малкольм. — Я, между прочим, демон. И, в отличие от некоторых, — он снова выразительно посмотрел на Аша, — я стараюсь вести нормальную демоническую жизнь. Без этих ваших... эмоциональных качелей.

— То есть ты не будешь ничего делать? — уточнил Аш.

— Не буду лезть в душу, — поправил Малкольм. — Это во-первых. Во-вторых, она всегда держалась отстранённо. Если я сейчас начну проявлять участие, особенно в такой ситуации, это будет выглядеть странно. Для неё странно. А реакция может быть любой. Знаешь, как люди иногда бесятся, когда к ним лезут с сочувствием?

— Знаю, — кивнула Клэр. — Я с таким работаю каждый день.

— Вот именно. Поэтому я сделаю то, что умею лучше всего, — Малкольм поднялся, поправил пиджак и направился к выходу. — Я буду рядом. На расстоянии. Если ей понадобятся деньги — дам. Если понадобятся выходные — отпущу. Если захочет поговорить — выслушаю. Но лезть не буду.

— Это... разумно, — признала Клэр.

— Я вообще само благоразумие, — усмехнулся Малкольм, уже стоя в дверях. — В отличие от вас двоих, которые устроили из своей жизни мыльную оперу на тысячу серий. Я насмотрелся, спасибо. Теперь хочу покоя.

— Удачи, — сказал Аш.

— Мне не нужна удача, — ответил Малкольм. — Мне нужно, чтобы моя уборщица не пропала без вести и не натворила глупостей. А остальное... остальное как-нибудь само.

Он вышел, и через минуту за окном взревел двигатель его машины.

Клэр посмотрела на Аша.

— Как думаешь, у него получится?

— У Малкольма? — Аш покачал головой, но в уголках его губ пряталась улыбка. — У него всегда получается. Просто он не любит это показывать.

— Как и некоторые, — Клэр чмокнула его в щёку. — Ладно, пойду разбирать бумаги. А ты... ты молодец, что позвонил ему.

— Я сделал это для тебя, — ответил Аш, притягивая её ближе. — Ты же не успокоилась бы, пока не убедилась, что всё под контролем.

— Правда, — согласилась она. — Но знаешь... мне кажется, эта девушка ему небезразлична. Даже если он сам этого не понимает.

— Малкольму? — Аш поднял бровь. — Ты серьёзно?

— Посмотрим, — улыбнулась Клэр. — Время покажет.

За окном шумел Эдинбург. Где-то в этом городе, в своей маленькой светлой студии, сидела Морана и рисовала. А где-то в двухэтажном пентхаусе Малкольм открывал бутылку виски и думал о том, что, кажется, его спокойная демоническая жизнь даёт первую трещину.

Но он, конечно, никогда бы в этом не признался.