Та, что ищет красоту в тенях

Часть первая: Одинокие прогулки

Эдинбург был идеальным городом для таких, как Морана. Древний, пропитанный историей, с его бесчисленными церквями, соборами и часовнями, разбросанными по семи холмам, он предлагал бесконечные возможности для тех, кто умел видеть красоту в деталях, кто мог часами разглядывать каменную резьбу, витражи и фрески, не думая о времени, не думая о том, что где-то там, за стенами этих величественных зданий, кипит совсем другая жизнь — шумная, суетливая, равнодушная к той тишине, в которой она находила своё убежище.

Морана любила Собор Святого Эгидия. Не как религиозный человек — она вообще не могла назвать себя верующей, скорее агностиком, который сомневался во всём, включая собственные сомнения, — а как исследователь, как художник, как тот, кто умел видеть за формой содержание. Она могла часами сидеть на скамье в дальнем углу, задрав голову, и рассматривать величественные своды, витражи, сквозь которые лился тот самый, серый шотландский свет, превращая цветные стёкла в переливающиеся драгоценности.

Особенно её привлекали росписи. Шотландские церкви не могли похвастаться таким изобилием фресок, как итальянские или греческие, но то, что было, поражало своей суровой, почти пуританской красотой. Лики святых смотрели на неё с высоты, и в этих взглядах не было той слащавой благости, которую так любят изображать в дешёвых репродукциях. Была сила. Была вера. Было что-то, что заставляло задуматься о вечном.

— Вы здесь уже три часа, — заметил однажды служитель, пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми усами, когда она в очередной раз задержалась до самого закрытия. — Вам так нравится?

— Очень, — честно ответила Морана. — Это... это как будто прикасаешься к чему-то большему. Не к богу, не к религии. К искусству, которое создавалось верой.

Служитель посмотрел на неё с удивлением, потом улыбнулся.

— Редкое понимание для такой молодой девушки, — сказал он. — Приходите ещё. Мы всегда рады тем, кто умеет видеть.

Она приходила. Снова и снова. В Собор Святой Марии, в Кафедральный собор, в маленькие часовни, разбросанные по старому городу, о которых знали только местные. Везде она искала одно — те самые лики, те самые образы, которые потом, в её студии, превращались в наброски, в эскизы, в те самые картины, что позже, под псевдонимом Мора, находили своих зрителей.

Иногда она заходила в библиотеки. Не в университетские, где было шумно и многолюдно, а в старые, с пыльными полками и запахом вековой бумаги. Там она могла часами листать фолианты с репродукциями, изучать технику старых мастеров, делать заметки в своём неизменном блокноте.

Библиотекари привыкли к ней. Она приходила, здоровалась, брала стопку книг и усаживалась в самом дальнем углу, где её никто не видел и не беспокоил. Иногда она задерживалась до самого закрытия, и тогда кто-нибудь из персонала подходил и мягко напоминал, что пора уходить.

— Вы всегда одна, — заметила как-то пожилая библиотекарша, миссис Макферсон, когда Морана в очередной раз собирала свои вещи. — Никогда не видела вас с кем-то.

— Мне так удобнее, — улыбнулась Морана своей обычной, вежливой улыбкой. — Никто не отвлекает.

— Понимаю, — кивнула женщина. — Я тоже была такой в молодости. Но знаете... иногда полезно делиться тем, что находишь.

Морана ничего не ответила. Просто кивнула и вышла в ночь.

Часть вторая: Выставки и галереи

Эдинбургская художественная сцена была не такой бурной, как в Лондоне, но у неё было своё очарование. Небольшие независимые галереи, студенческие выставки, подвальные арт-пространства — всё это жило своей жизнью, привлекая тех, кто искал чего-то нового, некоммерческого, настоящего.

Морана ходила на выставки часто. Иногда одна, иногда с Лейлой, которая была её единственным проводником в этот мир. Она рассматривала работы других художников, отмечала про себя удачные решения, училась на чужих ошибках, впитывала атмосферу.

— Тебе не кажется, что ты слишком критична? — спросила как-то Лейла, наблюдая, как Морана с каменным лицом рассматривает очередной абстрактный шедевр. — Это же искусство, его нужно чувствовать, а не анализировать.

— Я и чувствую, — ответила Морана. — Просто чувствую по-своему.

Она действительно чувствовала. Но это чувство редко совпадало с тем, что пытались выразить другие. Её мир был другим — более мрачным, более глубоким, более... настоящим, как ей казалось. Она искала в работах других ту самую искру, которая зажигала бы в ней отклик. И иногда находила. Особенно у тех, кто тоже работал на грани — между светом и тьмой, между красотой и уродством.

— Вот это, — сказала она однажды, остановившись перед картиной молодого художника, изображавшей фигуру, наполовину скрытую тенью. — Это работает.

— Почему? — удивилась Лейла.

— Потому что здесь есть вопрос, — ответила Морана. — И нет ответа. Зритель должен найти его сам.

Лейла посмотрела на неё с уважением. Она уже давно поняла, что в этой тихой, незаметной девушке скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

Часть вторая: Барные посиделки

В то же самое время, в совершенно другом месте, в баре с громким названием «Апокриф», собралась компания, которая вряд ли когда-либо пересеклась бы с тихой художницей из Национальной библиотеки.

Аш сидел в углу, как всегда, с бокалом виски, и наблюдал за происходящим с тем особенным, отстранённым выражением, которое появлялось у него, когда он не был занят Клэр. Рядом с ним, прижимаясь к плечу, сидела Клэр — в простом свитере и джинсах, со светло-рыжими волосами, распущенными по плечам, и той самой, солнечной улыбкой, которая за пять лет совместной жизни ничуть не потускнела.

Напротив них развалился Малкольм — в дорогом пиджаке, с неизменным бокалом виски и саркастической усмешкой на лице, которая, казалось, была приклеена навечно. Рядом с ним, сверкая глазами цвета расплавленного янтаря и хищной улыбкой, сидела Лира — та самая демонесса, которая объявилась в Эдинбурге около года назад и с тех пор прочно обосновалась в их компании.

— Ты неисправима, — покачала головой Клэр, но без злости. — Не все помешаны на смерти так, как ты.

— В этом городе совершенно нечем заняться. Одни и те же лица, одни и те же разговоры. Хоть бы кто-нибудь умер по-настоящему интересно. А зря,  - пожала плечами Лира. — Смерть — это самый пик эмоций. Самый чистый, самый концентрированный вкус. Вы, ангелы смерти, должны это понимать лучше других.

— Мы провожаем, — поправила Клэр. — А не охотимся.

— Ох, вечно вы со своей моралью, — отмахнулась Лира, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Скучно, — протянула Лира, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу с грацией кошки, готовящейся к прыжку. — В этом городе невозможно найти приличных развлечений. Все эмоции какие-то... пресные. Как будто люди разучились чувствовать по-настоящему.

— Может, дело не в людях, а в тебе? — лениво поинтересовался Малкольм, даже не глядя в её сторону. — Может, ты просто переела?

— Я? Переела? — фыркнула Лира. — Милый, я не ела ничего интересного уже несколько месяцев. Все эти ваши шотландцы такие... сдержанные. Ни тебе страсти, ни тебе отчаяния. Скукота.

Клэр, слушавшая этот разговор с лёгкой улыбкой, вдруг вспомнила о том, что не давало ей покоя последние дни.

— Кстати, Малкольм, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Как там Морана? Ты с ней говорил после... ну, после всего?

Малкольм пожал плечами с тем особенным, равнодушным выражением, которое он так любил напускать на себя.

— Говорил. Предлагал помощь. Она отказалась. Сказала, что всё в порядке. И знаешь, что самое странное? Она действительно выглядела так, будто всё в порядке. Ни слезинки, ни намёка на горе. Просто пришла, убрала, пошутила, ушла.

— Шутила? — переспросила Клэр, и в её голосе прозвучало удивление. — После похорон родителей?

— После похорон родителей, которые, судя по всему, родителями ей не были, — поправил Малкольм. — Но да. Шутила. О винных пятнах на диване. О моей неспособности пользоваться салфетками. Всё как обычно.

Клэр посмотрела на него с тем особенным, женским выражением, которое появлялось у неё, когда она чувствовала что-то неладное.

— И тебя это не настораживает? — спросила она. — Совсем?

— А что должно настораживать? — усмехнулся Малкольм. — Девушка пережила потерю и справляется с ней своим способом. Не все же рыдать должны.

— Способом? — переспросила Клэр. — Малкольм, она вообще не показала никаких эмоций. Ни горя, ни облегчения, ни злости. Пустота. Абсолютная пустота. Я такие глаза видела... у людей, которые пережили такое, что словами не описать.

Лира, услышав это, вдруг оживилась. Её глаза, и без того яркие, загорелись тем особенным, хищным огнём, который появлялся, когда она чуяла потенциальную добычу.

— А что за Морана? — спросила она, подаваясь вперёд. — Расскажите.

— Моя уборщица, — коротко ответил Малкольм. — Девятнадцать лет. Студентка художественного. Тихая, скромная, никого не трогает.

— И у неё недавно умерли родители? — уточнила Лира, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило Клэр насторожиться.

— Сгорели при пожаре, — кивнул Малкольм. — Несчастный случай. Алкоголь, сигарета, всё такое. Она даже не плакала.

— Не плакала? — переспросила Лира, и её улыбка стала шире. — Вообще? Ни слезинки?

— Вообще, — подтвердил Малкольм. — И что?

— Да так, — Лира откинулась на спинку дивана, но в её глазах горел тот самый огонь, который не предвещал ничего хорошего. — Интересно. Очень интересно.

Клэр и Аш переглянулись. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.

— Лира, — сказала Клэр осторожно. — Не вздумай.

— Чего не вздумать? — удивилась демонесса с невинным выражением лица, которое, впрочем, никого не обмануло. — Я просто проявляю интерес к человеческой природе. Вы же знаете, я изучаю эмоции.

— Мы знаем, что ты изучаешь, — жёстко сказал Аш, и в его голосе зазвенели те самые стальные нотки, которые появлялись, когда он собирался ставить кого-то на место. — И напоминаю: прямое воздействие на людей с целью получения предсмертных эмоций — под запретом. Уже очень давно.

— Ой, да помню я, — отмахнулась Лира. — Вы такие скучные, право слово. Я же просто размышляю вслух. Ничего не делаю.

— В твоих глазах слишком много решимости для простых размышлений, — заметил Малкольм, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предупреждение. — Я тебя знаю, Лира. Ты ищешь жертву.

— Жертву? — фыркнула та. — Какое грубое слово. Я ищу... вдохновение. А эта твоя Морана — идеальный кандидат. Молодая, одинокая, только что потеряла родителей. И никаких эмоций. Это же ненормально. Значит, где-то глубоко внутри у неё заперт целый вулкан. И если его открыть...

— Лира, — перебила Клэр, и в её голосе зазвенела сталь. — Не смей. Она — человек. И она не игрушка для твоих экспериментов.

— Да ладно вам, — Лира закатила глаза. — Я же пошутила. Неужели вы думаете, что я всерьёз? Тем более, старики — не то. У них эмоции слишком... мутные. Пережито слишком много, всё смешалось. А дети — вообще бесполезны. Они не понимают, что происходит, и их страх — это просто животный инстинкт, никакой глубины.

— А подростки? — спросил Малкольм, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на интерес.

— А вот подростки — самое то, — глаза Лиры блеснули. — Они уже понимают, что такое смерть, но ещё не научились с ней мириться. Их эмоции — самые чистые, самые яркие. Как раз такие, как твоя Морана.

Тишина, повисшая за столом, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Лира, — сказал Аш, и его голос звучал так, что даже стены, казалось, сжались. — Я сказал — нет.

— Да шучу я, шучу! — воскликнула демонесса, поднимая руки в примирительном жесте. — Что вы все такие нервные? Я просто размышляю о теории. На практике я ничего делать не собираюсь. Тем более, ты прав, — она посмотрела на Аша, — это под запретом. А я законопослушная.

— С каких пор? — усмехнулся Малкольм.

— С тех пор, как вы меня убедили, что нарушать запреты — себе дороже, — парировала Лира. — Ладно, проехали. Давайте лучше выпьем.

Она подняла бокал, и остальные, хоть и нехотя, поддержали её. Но когда Лира пила, в её глазах, поверх бокала, всё ещё горел тот самый огонь — Сирота, — прошептала она одними губами. — Девятнадцать лет. Без поддержки. Идеально. Тот самый огонь который Клэр видела раньше.

— Аш, — шепнула она, когда Лира отвлеклась на разговор с Малкольмом. — Ты видел?

— Видел, — ответил он так же тихо. — И мне это не нравится.

— Что будем делать?

— Присматривать, — ответил Аш. — Если она хоть пальцем тронет эту девушку... я лично отправлю её туда, откуда она явилась.

Клэр кивнула, но на душе у неё было неспокойно. Она знала, что демоны, даже самые «законопослушные», умеют находить лазейки. И если Лира действительно решила, что Морана — идеальная мишень...

— Надо предупредить Малкольма, — сказала она.

— Он сам всё видел, — ответил Аш. — И он знает Лиру лучше нас. Если он решит вмешаться — вмешается. Если нет... значит, у него есть на то причины.

— А если он не вмешается, а она всё-таки...

— Тогда вмешаемся мы, — твёрдо сказал Аш. — Но не сейчас. Пока рано.

Клэр вздохнула и отпила вина. За окном темнело, и где-то в этом городе, в своей маленькой светлой студии, Морана рисовала своего падшего ангела, не подозревая, что за ней уже наблюдают.