Глава: Граница

Часть восемьдесят шестая: На пределе

Они лежали на диване, сплетённые в том особенном, почти неразрывном узле, который возникает, когда два человека больше не могут существовать отдельно друг от друга, когда каждое движение одного отзывается в теле другого, когда воздух между ними становится плотным, тягучим, почти осязаемым.

Малкольм смотрел на неё, и его глаза — серые, с хищным, янтарным отливом, который появлялся в минуты сильного возбуждения, — скользили по её лицу, по её шее, по ключицам, которые открывались в вырезе свитера. В этом взгляде не было привычной насмешки, не было цинизма, не было той лёгкой, снисходительной полуулыбки, которая была его визитной карточкой. Была только эта жажда — острая, почти болезненная, та самая, от которой у него самого перехватывало дыхание.

Она отвечала ему тем же. Её глаза — синие, как лазурит, как глубокое море в штиль, как тот самый камень, что носит её имя, — смотрели на него с таким доверием, с такой готовностью принять всё, что он даст, что у него внутри всё переворачивалось.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, и его голос, обычно низкий и уверенный, сейчас звучал хрипло, срываясь на те ноты, которые были ему несвойственны, — как сильно я тебя хочу.

Она не ответила. Только провела рукой по его щеке, касаясь кончиками пальцев линии скулы, спускаясь к подбородку, к шее, останавливаясь там, где бился его пульс. Этот жест, такой простой, такой интимный, сказал больше, чем любые слова.

Он перехватил её запястье, поднёс к губам и поцеловал. Медленно, смакуя, задерживаясь на каждом миллиметре её кожи. Её пульс участился под его губами, и он чувствовал это каждой клеткой своего существа — эту дрожь, это ожидание, эту отчаянную потребность быть ближе.

Его свободная рука легла на её талию. Пальцы скользнули под край свитера, коснулись кожи — горячей, бархатистой, покрытой мелкими мурашками. Она выдохнула — длинно, прерывисто, и этот выдох прозвучал как самый сладкий звук, который он когда-либо слышал.

— Морана, — выдохнул он, и её имя прозвучало как молитва, как заклинание, как та самая правда, от которой невозможно убежать.

Он приподнялся на локте, нависая над ней, и его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её. Он смотрел в её глаза — эти бездонные, синие озёра, в которых плескалось столько всего, что он тонул, захлёбывался, терял себя. Её зрачки были расширены, дыхание — частым, прерывистым, грудь — вздымалась и опускалась в том самом ритме, который сводил его с ума.

Его пальцы потянули край её свитера вверх. Медленно, очень медленно, давая ей время остановить его, если она захочет. Она не останавливала. Только смотрела на него, и в её взгляде было столько доверия, столько желания, столько той самой, невыразимой нежности, что у него сердце разрывалось на части.

Свитер полетел на пол.

Она осталась в простом белом топе, который обрисовывал каждый изгиб её тела — худенького, но такого женственного, такого желанного. Её кожа в тусклом свете уличных фонарей казалась фарфоровой, почти светящейся. Ключицы выступали изящными линиями, грудь вздымалась под тонкой тканью, и он мог видеть, как под кожей бьётся её пульс — часто, сильно, отчаянно.

Он замер, поражённый этой красотой. Смотрел на неё, и в его глазах было столько восхищения, столько благоговения, столько той самой, невыносимой нежности, что она, почувствовав этот взгляд, улыбнулась.

— Что? — прошептала она.

— Ты прекрасна, — ответил он, и в его голосе не было привычного сарказма. Только правда. Только то, что он видел.

Она покраснела — легкий румянец разлился по щекам, спустился на шею, на грудь. Эта реакция, такая искренняя, такая неподдельная, была для него лучшей наградой.

Он наклонился и поцеловал её ключицу. Медленно, смакуя, задерживаясь на каждой косточке, на каждой впадинке. Она выдохнула, выгнулась, и этот звук — тихий, почти неслышный стон — прозвучал для него как самая сладкая музыка.

Его губы скользили по её шее, по плечам, по груди, туда, где ткань топа ещё скрывала то, что он так хотел увидеть. Его пальцы коснулись края ткани, замерли, спрашивая разрешения.

Она ответила не словами — движением. Сама потянула топ вверх, открывая ему то, что было скрыто.

Он замер.

Её грудь — маленькая, упругая, с сосками, затвердевшими от холода и возбуждения — была совершенна. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько восхищения, что она снова покраснела.

— Не надо, — прошептала она. — Не смотри так.

— Как? — спросил он, не отрывая взгляда.

— Как будто я... как будто это что-то невероятное.

— Это и есть невероятное, — ответил он. — Ты невероятная.

Он наклонился и коснулся губами её груди. Легко, почти невесомо, как касаются самого хрупкого, что есть в этом мире. Она вздрогнула, выдохнула, и её руки сами собой взлетели, запутались в его волосах, притягивая ближе.

Он целовал её грудь — медленно, смакуя, задерживаясь на каждом миллиметре. Его язык касался сосков, обводил их, дразнил, и она выгибалась, стонала, прижимала его к себе, требуя большего.

Её эмоции текли в него рекой. Этот коктейль был настолько сильным, настолько концентрированным, что у него самого голова шла кругом. Удивление от того, что это происходит на самом деле. Благодарность за его нежность, за его осторожность. И желание — такое же чистое, такое же невинное, такое же прекрасное, как и всё в ней.

Он хотел больше. Ещё. И ещё. И ещё.

Его рука скользнула вниз, к её джинсам. Пальцы расстегнули пуговицу, потянули молнию. Она замерла, глядя на него, и в её глазах не было страха — только ожидание, только желание, только то самое доверие, от которого у него сердце разрывалось.

Он стянул с неё джинсы. Медленно, осторожно, как будто раздевал самое дорогое, что есть в мире.

Она осталась в простых белых трусиках — таких же невинных, такой же чистой, как и она сама. Её ноги — длинные, стройные, с изящными щиколотками — были совершенны. Он смотрел на них, и в его глазах горело то самое, звериное желание, которое он с трудом сдерживал.

Он провёл рукой по её ноге — от щиколотки вверх, по икре, по колену, по бедру. Она вздрагивала под его пальцами, выдыхала, выгибалась. Её кожа горела, покрывалась мурашками, и каждое его прикосновение отзывалось в ней дрожью.

— Пожалуйста, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько мольбы, столько желания, столько той самой, невыносимой жажды, что он на секунду потерял контроль.

Он прижался к ней всем телом. Она почувствовала его возбуждение — твёрдое, настойчивое, требующее. Она замерла на секунду, а потом сама прижалась к нему, отвечая на это движение, ища большего контакта, большего трения, большей близости.

Это было почти невыносимо.

Он двигался на ней, терся о неё, и каждое движение отзывалось в них обоих волной такого острого, такого всепоглощающего удовольствия, что они оба задыхались, стонали, теряли контроль.

— Морана, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько отчаяния, столько мольбы, столько той самой, невыносимой жажды. — Я не могу... я должен...

— Не останавливайся, — прошептала она, и в её голосе было столько же отчаяния, столько же желания.

Но он остановился.

Замер. Отстранился. Посмотрел на неё.

В его глазах — серых, с этим янтарным отливом — горело такое пламя, что, казалось, ещё немного — и он сгорит заживо. Его тело дрожало от напряжения. Его дыхание было таким частым, таким прерывистым, что, казалось, он только что пробежал марафон.

— Я не могу, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько сожаления, столько той самой, невыносимой тоски. — Не сейчас. Не так.

— Почему? — спросила она, и в её голосе не было обиды — только непонимание.

— Потому что ты этого заслуживаешь, — ответил он. — Потому что это должно быть правильно. Потому что я не хочу торопиться. Не хочу, чтобы ты потом жалела.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом улыбнулась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, от которой у него сердце замирало.

— Я не пожалею, — сказала она. — Но я подожду. Сколько нужно.

Он выдохнул. Обнял её, прижал к себе, укрыл пледом.

— Спи, — прошептал он, целуя её в макушку. — Я рядом.

Она закрыла глаза и через несколько минут провалилась в сон — глубокий, спокойный, такой, какого у неё не было никогда.

А он лежал рядом, смотрел на неё, и внутри него бушевала буря.

— Что ты со мной делаешь, Морана? — прошептал он одними губами. — И почему я не могу оторваться?

Он знал, что должен уйти. Должен вернуться в свой пентхаус, привести себя в порядок, остыть. Но не мог. Не мог оставить её одну. Не мог допустить, чтобы кто-то — Лира, ангелы, кто угодно — тронул её.

Она была его. Его ответственность. Его наваждение. Его... он не знал, как это назвать.

Он остался.

Лежал рядом, слушал её дыхание, смотрел, как её грудь мерно вздымается и опускается, как расслабляются мышцы лица, как исчезает то напряжение, которое держало её в тисках все эти дни.

— Я никуда не уйду, — прошептал он. — Никогда.

И ночь сомкнулась над ними, храня эту странную, хрупкую тишину.

А где-то в темноте, за окнами, кралась Лира.

Но это будет завтра. А пока — только они. Только эта ночь. Только эта близость.