Глава: Демоническая исповедь

Часть сорок девятая: Порог

Машина остановилась у знакомого подъезда — того самого, откуда несколько часов назад они выехали в эту безумную ночь, полную погонь, страха и неожиданных откровений. Морана сидела на пассажирском сиденье, всё ещё в том самом испорченном платье, с волосами, растрепавшимися после всего пережитого, и смотрела на свой дом с тем особенным, усталым выражением, которое бывает у людей, вернувшихся с войны.

— Приехали, мелюзга, — сказал Малкольм, стараясь, чтобы голос звучал легко, привычно, с той особенной, саркастической интонацией, которая была его защитой от всего на свете. — Давай, выметайся, пока я не передумал и не отправил тебя обратно на кладбище ночевать.

Морана посмотрела на него, и в её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

— Спасибо, — сказала она просто. — Правда. Я не знаю, что бы делала без вас.

— Ну, без меня ты бы точно не сидела сейчас в машине, а болталась где-нибудь в потусторонних мирах, — усмехнулся Малкольм. — Ладно, иди уже. И вот что, мелюзга...

Она обернулась, уже открыв дверцу.

— Телефон. — Он ткнул пальцем в её сумку. — Включи звук. И трубку поднимай, когда звонят. А то мы тут по всему городу догонялки устраиваем, нервные клетки тратим, а ты где-то в кустах валяешься. Договорились?

Морана улыбнулась — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась на её лице в моменты, когда она позволяла себе быть чуточку счастливее.

— Окей, — ответила она, показывая жест пальцами, и выскользнула из машины.

Малкольм смотрел, как она идёт к подъезду — маленькая, хрупкая фигурка в испорченном платье, с сумкой через плечо, с этой своей удивительной способностью держаться прямо, даже когда мир рушится на части. Она остановилась у двери, обернулась, махнула рукой и скрылась в подъезде.

— Ну и денёк, — выдохнул Малкольм, откидываясь на спинку сиденья.

Аш молчал, глядя на дверь, за которой скрылась девушка. В салоне повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает после сильных эмоций, когда слова уже не нужны, но мысли всё ещё кипят.

Часть пятидесятая: Демоническая исповедь

Малкольм резко выдохнул, провёл рукой по лицу и вдруг заговорил. Голос его звучал не так, как обычно — в нём не было привычной лёгкости, не было сарказма, не было той самоуверенности, которая была его визитной карточкой. В нём была только усталость, смешанная с чем-то, похожим на отчаяние.

— Аш, — сказал он, поворачиваясь к другу. — Ты глянь на неё. И на меня. Её к лику святых можно причислять — чистая, светлая, никого не трогала, живёт в своём маленьком мире, рисует свои картинки, верит, наверное, в лучшее. А я... я из ада, Аш. Почти буквально. Секс, алкоголь, чуть ли не наркота, хотя алкоголь и сигареты по сути... но блять, не в этом дело!

Он ударил кулаком по рулю, и машина вздрогнула.

— Я не ты, Аш, — продолжил он, и в его голосе зазвенели те самые, стальные нотки, которые появлялись, когда он злился. — Я не буду нянькой, ангелом-хранителем или кем ты там стал для Клэр. Без обид, но мне хватило ваших приколов. Хватило этой беготни, этих страданий, этих вечных «спаси и сохрани». Я демон, Аш. Понимаешь? Демон.

Аш молчал, давая ему выговориться. Он знал это состояние — когда накипает, когда прорывается то, что копилось годами, столетиями, тысячелетиями.

— Я использую эмоции, — продолжал Малкольм, и его голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Я питаюсь ими, как вы едой. Я могу помочь, да, могу вытащить из передряги, могу подставить плечо, но не больше. Я не спаситель, Аш. Не герой. Не тот, кто будет стоять на страже и оберегать от всех бед.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.

— А она... она же разобьётся, если кто-то вроде меня приблизится. Ты видел её? Она чистая. Я не уверен, что у неё вообще кто-то был. Не в смысле секса — в смысле жизни. Настоящей, человеческой, с отношениями, с привязанностями, с этой вашей любовью, от которой потом так больно. У неё, кажется, никого не было. Кроме брата, который погиб, когда ей было три года.

Он снова замолчал, и в этом молчании было столько боли, что даже Аш, привыкший ко всему, на секунду забыл, как дышать.

— Аш, ты другое дело, — сказал Малкольм тише. — Хотя, напомню, у тебя не всё гладко было. Но ты... ты другой. Ты смог. А я? Я от такого держусь подальше. Потому что знаю: если приближусь, доломаю. Не специально, не со зла, а просто потому что я — это я. Потому что мой мир — это тусовки, случайные связи, алкоголь, эмоции, которые я потребляю, как наркотик. А ей такой спаситель в моём лице — бабника, развратника, циника, который гордится тем, что не способен на глубокие чувства, — не нужен.

Он усмехнулся — горько, надрывно, почти истерически.

— Я не могу, Аш. Просто не могу. Это против моего уклада жизни. Против моей природы. Я демон. Я использую людей, я питаюсь их эмоциями, я живу в своём мире, где нет места для... для этого.

— Для чего? — тихо спросил Аш.

— Для неё, — выдохнул Малкольм. — Для того, чтобы быть рядом. Чтобы защищать. Чтобы стать тем, кем ты стал для Клэр. Я не готов. И никогда не буду готов.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Она хорошая сотрудница, — сказал он уже спокойнее. — Лучшая. Аккуратная, ответственная, никогда не опаздывает, не жалуется. Я буду платить ей больше, чем она просит. Буду вытаскивать из передряг, если понадобится. Но не приближаться. Никогда. Потому что если я приближусь, я её сломаю. А она... она не заслуживает этого.

Аш смотрел на друга и видел то, что Малкольм старательно скрывал за маской цинизма и сарказма — боль. Настоящую, глубокую, въевшуюся в самую суть.

— Ты ошибаешься, — сказал он тихо. — Она сильнее, чем ты думаешь.

— Может быть, — усмехнулся Малкольм. — Но проверять я не собираюсь. Поехали. Хватит на сегодня философии.

Он завёл машину, и «Ягуар» рванул с места, унося их прочь от этого дома, от этой девушки, от всего, что могло бы быть.

Аш молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Малкольм должен был сам прийти к этому решению.

Или не прийти.

Время покажет.

 Обычная жизнь и необычные рисункиЧасть пятьдесят первая: Ритм города

Эдинбург жил своей обычной жизнью — серой, дождливой, но такой привычной, такой уютной после всего, что случилось. Малкольм пытался вернуться в своё обычное русло, в тот самый разгульный, беззаботный ритм, который был его естественной средой обитания на протяжении тысячелетий. Но что-то не складывалось. Что-то мешало.

Он сидел в своём любимом кресле в гостиной, потягивая виски, и листал ленту новостей в телефоне. Рядом, на журнальном столике, лежал список мест, где могла скрываться Лира — пустой, бесполезный, потому что демонесса, как назло, исчезла с радаров, словно растворилась в воздухе после той ночи на кладбище.

— Чёрт, — выдохнул он, отставляя бокал. — И где эту стерву носит?

Он уже обзвонил всех, кого мог, — своих информаторов в городе, знакомых демонов, даже пару ангелов, с которыми у него были нейтральные отношения. Никто ничего не знал. Лира исчезла, как будто её никогда и не существовало.

А это значило только одно: она готовилась к новому удару.

Малкольм провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть усталость. Мысли то и дело возвращались к ней — к Моране. К этой странной, тихой девушке, которая умудрялась оставаться спокойной даже после встречи с демоном в истинном обличии. Он видел её всего раз после той ночи — она пришла на уборку, как обычно, и он, как обычно, отшучивался, не позволяя себе лишнего.

— Ты как? — спросил он тогда, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Нормально, — ответила она, и в этом «нормально» было столько всего, что он не стал уточнять.

Она убиралась, шутила, даже смеялась пару раз — той самой, редкой улыбкой, от которой у него внутри что-то ёкало. А он смотрел на неё и думал о том, что сказал тогда Ашу в машине. Что не приблизится. Что не будет нянькой. Что это не его роль.

И вроде бы держался. Вроде бы соблюдал дистанцию. Но почему-то каждое утро проверял, не случилось ли с ней чего. Почему-то держал телефон под рукой, ожидая звонка, которого не было. Почему-то...

— Да ну тебя, — выдохнул он, отгоняя мысли. — Работать надо.

Он допил виски и вышел в ночь — искать следы Лиры, забыться в привычной суете, вернуть себе тот самый ритм, который делал его тем, кто он есть.

Часть пятьдесят вторая: Скетчбук и рожки

В то же самое время, в другой части города, в стенах Эдинбургского колледжа искусств, Морана сидела на лекции по истории анимации и пыталась сосредоточиться на преподавателе, который увлечённо рассказывал о развитии покадровой съёмки в послевоенной Европе. Но мысли упорно ускользали, возвращаясь к тому, что случилось несколько дней назад.

Крылья. Тьма. Глаза, горящие адским пламенем.

И лицо. Лицо той женщины, которую Малкольм называл Лирой. Оно запечатлелось в памяти, как фотография, как тот самый образ, который она никак не могла выкинуть из головы.

Рука сама потянулась к скетчбуку, лежавшему на парте. Карандаш легко заскользил по бумаге, и через несколько минут на листе проступили очертания — женское лицо, прекрасное и ужасное одновременно, с заострёнными чертами и глазами, в которых горел тот самый, нечеловеческий огонь. А за спиной — крылья. Огромные, чёрные, перепончатые, такие, какими она их видела в ту ночь.

Морана замерла, глядя на рисунок. Она не планировала это рисовать. Рука сделала это сама, помимо воли, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, которому она не могла противиться.

Рядом, на той же странице, был другой рисунок — сделанный днём раньше, тоже во время лекции, тоже бессознательно. Мужское лицо. Знакомое. С рожками.

Малкольм.

Она смотрела на этот рисунок и не понимала, зачем нарисовала ему рога. Они смотрелись органично, естественно, как будто всегда должны были там быть. Как будто она знала что-то, чего не знала сознательно, но что жило где-то в подсознании, вырываясь наружу в этих странных, почти пророческих образах.

— Красиво, — раздался голос над ухом, и Морана вздрогнула, захлопывая скетчбук. Рядом стояла Лейла — живая, настоящая, с той самой улыбкой, от которой у Мораны каждый раз теплело на душе.

— Лейла! — выдохнула Морана, вскакивая и обнимая подругу. — Ты... ты уже встала? Врачи отпустили?

— Отпустили, — усмехнулась Лейла, но в её глазах мелькнула тень. — Сказали, что я везучая. И что дыму наглоталась меньше, чем другие. А Кай... Кай до сих пор в реанимации.

Морана сжала её руку.

— Он выкарабкается, — сказала она твёрдо. — Обязательно.

— Знаю, — кивнула Лейла. — Ладно, не будем о грустном. Ты как? Я слышала, тебя тоже искали, но ты вроде успела уйти до пожара?

Морана замерла на секунду. Ложь была единственным способом защитить подругу от правды, которая могла её разрушить.

— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня голова разболелась, я ушла пораньше. Когда узнала о пожаре... чуть с ума не сошла.

— Верю, — Лейла обняла её. — Ладно, главное, что мы живы. А остальное... остальное переживём.

Они пошли вместе по коридору, обсуждая предстоящую выставку, декор, новые идеи. Морана слушала подругу, и впервые за долгое время чувствовала, что жизнь продолжается. Что, несмотря на всех демонов, на все страхи, на всю эту чертовщину, есть место для обычного, человеческого счастья.

Часть пятьдесят третья: Защита без защиты

Вечером того же дня Малкольм сидел в баре с Ашем и Клэр, потягивая виски и делая вид, что его не трогают разговоры о Моране.

— Ты должен её защищать, — сказала Клэр прямо, без обиняков. — Лира не остановится. Она охотится на неё.

— Я должен? — усмехнулся Малкольм, отставляя бокал. — Клэр, дорогая, я ничего никому не должен. Я демон. Моя работа — получать удовольствие, пить, развлекаться и иногда, по желанию, помогать знакомым. Но не быть нянькой.

— Малкольм... — начал Аш, но Малкольм перебил его.

— Не-не-не, даже не начинай, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я видел, к чему привела ваша история. К беготне, страданиям, вечным «спаси и сохрани». Я не хочу этого. Я не создан для этого.

— Ты уже помогаешь ей, — напомнила Клэр. — Ты вытащил её из полиции, ты приехал на кладбище, ты...

— Это другое, — перебил Малкольм. — Это разовая акция. Экстренная помощь. А то, о чём вы говорите — это ответственность. Это каждый день. Это быть рядом, когда страшно, когда больно, когда кажется, что мир рушится. Я не могу этого дать.

— Почему? — спросила Клэр, и в её голосе не было осуждения, только вопрос.

Малкольм замолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, но каждое слово его падало, как камень в воду.

— Потому что я — это я, — сказал он. — Я прожил тысячелетия, и за это время я научился одному: не привязываться. Не впускать никого слишком близко. Потому что если я впущу, я разрушу. Не специально, не со зла, а просто потому что моя природа — это хаос, это эмоции, которые я потребляю, это... это не для таких, как она.

— Она сильная, — тихо сказал Аш.

— Сильная? — усмехнулся Малкольм. — Да, она сильная. Но знаешь, что бывает с сильными, когда они сталкиваются с такими, как я? Они ломаются. Потому что я не умею быть нежным. Не умею быть заботливым. Я умею только одно — быть собой. А я — бабник, развратник, циник, который гордится тем, что не способен на глубокие чувства. Ей такой спаситель не нужен.

Он допил виски и поставил бокал на стол.

— Я буду держаться на расстоянии, — сказал он твёрдо. — Приду на уборку, спрошу, как дела, отшучусь, и уйду. И не уговаривайте. Я не вы. Хватит с меня в лице вашей сумасшедшей пары. Я лучше буду жить так, как жил всегда. Это безопаснее. Для всех.

Аш и Клэр переглянулись, но спорить не стали.

Каждый живёт так, как умеет.

Часть пятьдесят четвёртая: Обычный день

На следующее утро Морана пришла на уборку, как обычно, ровно в девять. На ней был её неизменный медицинский халат, волосы стянуты в аккуратный пучок, и выглядела она такой же спокойной, такой же собранной, как всегда.

— Доброе утро, мистер Малкольм, — сказала она, входя в пентхаус.

— Привет, мелюзга, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Как там твоя выставка? Всё готово?

— Почти, — ответила она, принимаясь за уборку. — Осталось немного. Лейла помогает, хотя врачи ей ещё не разрешают напрягаться.

— А ты? — спросил он, наблюдая за ней. — Ты как?

Морана остановилась на секунду, посмотрела на него. В её глазах — тёмно-синих, как сапфиры — мелькнуло что-то, чему он не мог дать названия.

— Нормально, — ответила она. — Живу.

— Живёшь, — повторил он. — Это хорошо.

Она кивнула и продолжила уборку. А он смотрел на неё и думал о том, что сказал вчера Ашу и Клэр. Что не приблизится. Что будет держаться на расстоянии.

И вроде бы держался.

Но почему-то, когда она ушла, в пентхаусе стало слишком тихо. Слишком пусто. Слишком... не так.

Малкольм выдохнул, налил себе виски и уставился в окно на ночной город.