Глава: Пламя в сумерках

Часть тринадцатая: Творчество как спасение

Мастерская гудела тем особенным, творческим гулом, который бывает только в местах, где собираются люди, объединённые одной идеей, одной страстью, одним безумием, называемым искусством. Большое помещение на первом этаже старого здания в районе Грасмаркет было заставлено столами, мольбертами, коробками с материалами и теми самыми, неизбежными атрибутами любой художественной возни — пятнами краски на полу, разбросанными кистями и запахом скипидара, въевшимся в каждый угол.

Морана сидела в углу, одетая в лёгкое белое платье, которое странным образом контрастировало с её мрачным настроением последних дней, но сегодня, в этой компании, среди этого творческого хаоса, оно смотрелось уместно, почти символично — как чистый лист, на котором только предстоит написать новую историю.

Она вырезала тыкву — одну из многих, которые должны были украшать выставку. Нож скользил по оранжевой корке, вырезая замысловатые узоры, и эта монотонная, кропотливая работа успокаивала, заставляла забыть о том кошмаре, который преследовал её последние дни.

— Мора, у тебя прямо талант, — заметил один из одногруппников, высокий парень по имени Кай, развешивая декоративную паутину по углам. — Тыква выглядит как произведение искусства.

— Это просто тыква, — улыбнулась Морана, но в улыбке этой было больше тепла, чем за последние сутки. — Главное, чтобы внутри свеча не погасла.

— О, философия! — подхватила Лейла, которая сидела рядом и плела венки из сухоцветов. — Наша Мора сегодня в ударе.

— Я всегда в ударе, — парировала Морана, и в её голосе мелькнули те самые, привычные нотки юмора, которые так любила Лейла.

Работа кипела. Кто-то покрывал стены декоративной паутиной, кто-то раскладывал по столам искусственные черепа и свечи, кто-то монтировал освещение, которое должно было создавать ту самую, мистическую атмосферу, необходимую для выставки. Воздух был наполнен запахом сухоцветов, воска и той особенной, творческой энергией, которая возникает, когда люди делают общее дело.

К вечеру, когда за окном начало темнеть, ребята решили сделать перерыв и заказать еду.

— Я за пиццу! — заявил Кай, доставая телефон.

— Я за суши, — поддержала другая девушка, Сара.

— А мы с Морой за кофе, — сказала Лейла, поднимаясь и отряхивая платье от сухих лепестков. — Только холодный. Я сегодня на кофеиновой диете.

— С каких пор? — удивилась Морана.

— С тех пор, как поняла, что без сна три дня — это плохо для кожи, — усмехнулась Лейла. — Идём, поможешь выбрать.

Они подошли к небольшому столику, где стояла кофемашина и лежали меню местных доставок. Обсуждали, какой кофе лучше — латте или капучино, с сиропом или без, когда вдруг...

— Что за запах? — сказал Кай, поднимая голову от телефона.

Морана тоже почувствовала. Что-то едкое, резкое, непохожее на привычные запахи мастерской. Гарь. Дым.

— Где-то горит, — сказала Сара, оглядываясь.

Сначала никто не придал значения — в старых зданиях иногда пахло проводкой, или кто-то из сосеей жарил что-то подгоревшее. Но запах усиливался, становился всё более отчётливым, всё более угрожающим.

— Ребята, — голос Кая дрогнул, — это здесь. Где-то здесь.

Они бросились осматривать помещение, заглядывать в углы, проверять розетки. И тут из-под двери подсобки, где хранились легковоспламеняющиеся материалы — баллоны с краской, растворители, скипидар, — повалил густой, чёрный дым.

— Огонь! — закричал кто-то.

В ту же секунду дверь подсобки, не выдержав давления, вылетела, и пламя, жадное, голодное, рвануло в мастерскую.

Часть четырнадцатая: Ад

Огонь распространялся с невероятной скоростью. Краски, растворители, сухие цветы, бумага, картон — всё это было идеальной пищей для пламени, которое пожирало пространство, не оставляя шансов никому и ничему.

— К выходу! — заорал Кай, хватая Сару за руку и таща к двери.

Но дверь была уже охвачена огнём. Пламя лизало косяк, языки его тянулись внутрь, отрезая путь к спасению.

— Окна! — крикнул кто-то. — Второй выход!

Морана металась по мастерской, пытаясь сообразить, что делать. Дым заполнял лёгкие, глаза слезились, в горле першило так, что невозможно было дышать. Вокруг кричали люди, кто-то упал, кто-то пытался пробиться к чёрному ходу, но пламя было везде.

— Лейла! — закричала Морана, оглядываясь. — Лейла, где ты?!

Она увидела её у окна. Лейла стояла на коленях, пытаясь открыть заклинившую раму, но дым уже сделал своё дело — она задыхалась, кашляла, и силы покидали её.

— Лейла!

Морана бросилась к ней, перепрыгивая через горящие обломки, через упавшие стулья, через всё, что попадалось на пути. Она упала рядом с подругой, схватила её за плечи, попыталась поднять.

— Вставай! Вставай, Лейла! Надо выбираться!

Лейла посмотрела на неё мутными глазами, попыталась что-то сказать, но вместо слов из гортани вырвался только хрип. Она теряла сознание.

— Нет! — закричала Морана. — Нет, не смей! Лейла, пожалуйста!

Она схватила подругу под мышки, попыталась поднять. Лейла была тяжёлой — не физически, а той особенной, мёртвой тяжестью, которая появляется, когда человек теряет сознание. Морана тащила её к окну, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, чувствуя, как огонь подбирается всё ближе.

Вокруг рушились стеллажи, падали горящие балки. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то уже не кричал.

— Лейла, прошу тебя, — шептала Морана, задыхаясь от дыма и слёз. — Прошу, держись. Мы выберемся. Мы обязательно выберемся.

Она упала. Снова. Лейла выскользнула из рук, ударилась головой о пол и замерла.

— Нет! — закричала Морана, бросаясь к ней, пытаясь привести в чувство, пытаясь заставить очнуться. — Лейла, вставай! Вставай, пожалуйста!

Но Лейла не двигалась. Только грудь едва вздымалась, показывая, что она ещё жива, но ненадолго.

Морана оглянулась. Огонь был везде. Выхода не было. Кроме одного — окно. Форточка, небольшая, но достаточная, чтобы через неё можно было протиснуться. Она находилась в метре от пола — если встать на подоконник, можно попытаться.

Но Лейла... Лейла не пролезет. Она слишком тяжёлая, слишком крупная, слишком... бессознательная.

Морана зарыдала. По-настоящему, навзрыд, с той отчаянной, детской безнадёжностью, которая бывает, когда понимаешь, что теряешь самого близкого человека.

— Прости, — прошептала она, касаясь лица Лейлы дрожащей рукой. — Прости меня, пожалуйста. Я не могу... я не могу тебя вытащить.

Слёзы капали на лицо подруги, смешиваясь с копотью, с кровью от порезов, с той грязью, что покрывала всё вокруг.

— Прости. Прости. Прости.

Она поднялась, шатаясь. Влезла на подоконник, протиснулась в форточку, царапая кожу, сдирая платье, не чувствуя боли. Адреналин нёс её, заставлял двигаться, не думать, не останавливаться.

Она выползла на козырёк. Металлический, холодный, скользкий от вечерней росы. Внизу — три этажа пустоты. Вокруг — огонь, вырывающийся из окон, дым, застилающий небо, крики людей, которых она оставила там, внутри.

Она сползла по водосточной трубе, обдирая ладони, не чувствуя боли. Спрыгнула на землю, упала, ударилась, поднялась.

И замерла.

Она стояла на улице, в своём белом, теперь чёрном от копоти и грязи платье, и смотрела на здание, объятое пламенем. Там, внутри, осталась Лейла. Остались Кай, Сара, другие ребята. Осталась её жизнь.

— Лейла, — прошептала она одними губами, и имя это прозвучало как молитва, как проклятие, как вопрос, на который не было ответа.

Вокруг суетились люди — прохожие, соседи, кто-то уже вызвал пожарных. Сирены выли вдалеке. Крики доносились из окон. А она стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как огонь пожирает то, что было её единственным убежищем.

В её голове пульсировала одна мысль, одна фраза, которая теперь будет преследовать её вечно:

«Прости. Прости. Прости».

 Кровь и пламяЧасть девятнадцатая: Между скамьями

Она забилась в самый угол, между тяжёлыми деревянными скамьями и каменной стеной, вжалась в этот узкий промежуток, как раненый зверь, который ищет последнее убежище, где можно спрятаться от охотников, от боли, от самого себя. Колени прижаты к груди, руки обхватывают их так крепко, что пальцы, кажется, вот-вот срастутся с тканью изодранного, пропитанного копотью платья.

Дрожь не проходила.

Она сотрясала всё тело — крупная, неконтролируемая, та самая, которая была у неё в три года и которую она не испытывала с тех пор ни разу. Зубы стучали, мышцы сводило судорогой, и каждый вздох давался с таким трудом, будто лёгкие были забиты тем самым дымом, что она наглоталась в горящей мастерской.

В голове вспышками, как кадры старой, повреждённой киноплёнки, мелькали картины.

Вот огонь, пожирающий стены. Вот Лейла, падающая без сознания. Вот её собственные руки, пытающиеся поднять подругу, и эта чудовищная, невозможная тяжесть безвольного тела.

А потом — другое. Более старое. Более страшное.

Трёхлетняя девочка, сидящая на полу в луже крови. Рядом — брат. Его глаза открыты, но не видят. Его грудь не вздымается. Его руки, только что обнимавшие её, защищавшие от ударов, теперь безжизненно лежат вдоль тела.

— Сорен, — шепчут губы, и это имя, такое родное, такое забытое, обжигает горло. — Сорен, вставай. Пожалуйста, вставай.

Он не встаёт. Он никогда не встанет.

А она жива. Она всегда жива. Она всегда остаётся, когда другие уходят.

Всхлипы вырываются из груди — тихие, жалобные, те самые, которыми плачут дети, когда им очень страшно, когда они не понимают, почему мир так жесток, когда единственное, что остаётся, — это сжаться в комок и надеяться, что всё пройдёт.

Но ничего не проходит. Никогда.

Снаружи, за толстыми каменными стенами церкви, выли сирены. Они то приближались, то удалялись, создавая тот особенный, тревожный ритм, который въедается в мозг, не давая забыть о том, что ты в бегах, что тебя ищут, что ты — преступница, хотя не сделала ничего плохого.

Полицейские рации трещали, разбрасывая во все стороны ориентировку: «Пропала девушка, примерно двадцать лет, светлые волосы, белое платье, вероятно, в состоянии шока и аффекта после пожара. При обнаружении немедленно сообщить медикам и в участок. Осторожно, может быть неадекватна».

Морана не слышала этих слов, но чувствовала их кожей. Город охотился за ней. Город, который она считала своим домом, теперь стал ловушкой.

Внутри церкви было темно и тихо. Только редкие лучи уличных фонарей пробивались сквозь заколоченные окна, да где-то в глубине, у алтаря, горели свечи. Несколько штук, оставленных, видимо, рабочими или теми, кто тайком приходил молиться, несмотря на реконструкцию.

Их огоньки мерцали в темноте, отбрасывая на стены причудливые тени, которые двигались, шевелились, жили своей жизнью. Морана смотрела на них сквозь пелену слёз, и постепенно, сама не замечая как, начала успокаиваться. Ритмичное мерцание свечей действовало гипнотически, заставляя забыть о боли, о страхе, о том кошмаре, что остался снаружи.

Она не сразу поняла, что что-то изменилось.

Сначала просто показалось, что тени стали гуще. Потом — что они начали сгущаться вокруг свечей, собираясь в причудливые формы. А потом...

Что-то потянулось к ней.

Не физически, нет. Но она чувствовала это — прикосновение к чему-то внутри, к той самой глубине, где жила её боль, её страх, её одиночество. Это не пугало. Это... манило.

Морана медленно, очень медленно, поднялась с колен. Ноги дрожали, но держали. Она сделала шаг к свечам. Потом другой. Потом третий.

Тьма между огоньками сгущалась всё сильнее, и в ней, казалось, проступали очертания чего-то большого, древнего, нечеловеческого. Но в этом не было угрозы. Было только обещание.

Она протянула руку, чтобы коснуться.

Часть двадцатая: Кровь

Клэр сидела на диване в гостиной их с Ашем квартиры, листая ленту новостей в телефоне. Аш был на кухне, готовил ужин — за эти пять лет он научился неплохо готовить, хотя предпочитал делать вид, что это его тяготит. Малкольм заглянул на огонёк, как всегда без приглашения, и теперь развалился в кресле с бокалом виски, комментируя очередную новость с тем особенным, саркастическим тоном, который был его визитной карточкой.

— Слушайте, — сказал он, не отрываясь от телефона, — тут какой-то пожар в центре. Пострадавшие студенты. Жертвы. Опять этот город доказывает, что безопасность — это миф.

— Много жертв? — спросила Клэр рассеянно.

— Пишут, что несколько человек погибли. Остальные в больнице. И какая-то девушка сбежала с места, в состоянии аффекта. Полиция ищет.

Клэр кивнула, но вдруг почувствовала странное головокружение. Лёгкое, почти незаметное, но отчего-то тревожное.

А потом из носа капнуло.

Она провела рукой по лицу и посмотрела на пальцы. Красное. Кровь.

— Клэр? — Аш появился в дверях кухни мгновенно, будто почувствовал неладное. — Что с тобой?

— Не знаю, — ответила она, и голос её прозвучал растерянно. — Просто... кровь из носа. Странно.

Малкольм отложил телефон и посмотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него в редкие минуты настоящей тревоги.

— Ты болеешь? — спросил он. — Простыла?

— Я не могу болеть, — напомнила Клэр. — Бессмертные не болеют. Ты же знаешь.

— Тогда что это?

Клэр промокнула кровь салфеткой, но через несколько секунд нос закровоточил снова. Сильнее.

— Чёрт, — выдохнула она. — Со мной такое впервые. За пять с половиной лет ни разу.

Аш опустился рядом, взял её за руку. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало такую тревогу, что даже Малкольм, видевший его в самых разных ситуациях, на секунду замер.

— Может, кто-то из наших пострадал? — предположила Клэр. — Ангелы смерти, демоны, ангелы... когда они в опасности, это иногда чувствуется.

— Я никого не чувствую, — покачал головой Аш. — Но проверить стоит.

Он достал телефон и начал обзванивать.

Фиона ответила после первого гудка.

— Аш? Что-то случилось?

— У тебя всё в порядке? — спросил он без предисловий. — С тобой, с Саймоном, с Маргарет, с Элис?

— Всё нормально, — удивлённо ответила Фиона. — А что?

— У Клэр кровь из носа пошла. Беспричинно. Проверь своих.

— Сейчас.

Через минуту Фиона перезвонила.

— Все живы-здоровы. Ни у кого ничего подобного. Что происходит?

— Не знаю, — ответил Аш. — Но что-то не так.

Следующим был Михаил. Ангел ответил не сразу, но его голос звучал спокойно.

— У нас всё тихо. А что случилось?

— Неважно, — отрезал Аш. — Если что-то узнаешь — сообщи.

Он отключился и посмотрел на Клэр. Кровь остановилась так же внезапно, как и началась. Но на лице Клэр застыло выражение, которое он видел у неё только в самые тяжёлые моменты их общей истории.

— Это неспроста, — сказала она тихо. — Я чувствую. Что-то происходит. Что-то, чего мы не видим.

— Может, переутомление? — предположил Малкольм, но в его голосе не было уверенности. — Стресс? В конце концов, даже бессмертные иногда...

— Нет, — перебила Клэр. — Это не то. Это что-то другое.

За окном выли сирены. Где-то в городе горел огонь. И где-то в этом городе, в старой церкви на реконструкции, девушка с сапфировыми глазами протягивала руку к тьме, которая обещала ей нечто, чему она не могла противиться.

А Лира, стоявшая в тени напротив церкви, улыбалась.

— Идеально, — прошептала она. — Просто идеально.

Она чувствовала этот страх, эту боль, это отчаяние — и они были такими насыщенными, такими концентрированными, что у неё самой кружилась голова от удовольствия.

— Ещё немного, — добавила она, глядя на тёмные окна церкви. — Совсем немного.

Ночь продолжалась. И никто не знал, чем она закончится.