глава 44

Изабелла Конти

Мы сидели с Лией в гостиной, уютно устроившись на широком диване, застеленном старым бабушкиным пледом с выцветшим восточным узором. За окном уже давно опустилась глубокая, непроглядная ноябрьская тьма, лишь редкие капли дождя разбивались о стекло, оставляя мутные разводы. В камине давно погасли угли, и единственным источником света была торшерка у кресла, отбрасывающая мягкий, тёплый круг на журнальный столик с двумя остывающими кружками чая. Прошла ровно неделя с того вечера, когда я попрощалась с Арло у порога, захлопнула дверь и, сползя по ней, впервые за три года позволила себе выплакать всю ту боль, что копилась внутри. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. И ни одного звонка, ни одного сообщения, ни одной тени в окне. Я чувствовала его присутствие. Это было не логическое умозаключение, а животное, интуитивное знание, от которого по коже бежали мурашки. Где-то там, за пеленой дождя, за чёрными стволами леса, он был. Следил. Ждал. Наблюдал. И во мне, в самой глубине, копилась тихая, холодная злость. Если я однажды увижу, поймаю его взгляд из зарослей папоротника или отражение в тёмном стекле машины — ему конец. Я не знала, что именно сделаю, но твёрдо знала, что сделаю. Это была уже не та испуганная девочка, что неделю назад вжималась в стену под лезвием ножа.

— А что у тебя со щекой? — голос Лии вырвал меня из оцепенения. Она сидела напротив, поджав ноги, в смешных вязаных носках, которые я подарила ей на прошлый Новый год. Её глаза, всегда такие живые и внимательные, сейчас смотрели с лёгкой тревогой, прищурившись.

Я машинально коснулась пальцами левой щеки, провела по тонкой, уже затянувшейся корочке розоватой кожи. И в ту же секунду воспоминание накрыло с головой: холодное, острое лезвие, скользящее по моей скуле в тот самый первый вечер. Не боль — тогда боли почти не было, был только парализующий ужас, — а именно это ощущение металла на коже, обещание смерти, которое он отменил в последний момент. Я моргнула, прогоняя видение.

— Я была в лесу, — голос прозвучал на удивление ровно, даже буднично. — Читала книги. На поляне, знаешь, где мы в детстве землянику собирали? А когда возвращалась домой, уже темнело, ветку не заметила. Задела щекой, и она, острая такая, рассекла кожу.

Лия кивнула, удовлетворённая объяснением. Взяла свою кружку, отпила остывший чай, поморщилась. Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди разрастается вина, тяжёлая и липкая. Моя лучшая подруга. Единственный человек, который остался со мной после всего. Который таскал меня в кафе, заставлял смеяться, знакомил с «нормальными» парнями, не понимая, почему я отказываю им снова и снова. И я лгала ей. Снова. Смотрела в её доверчивые, тёплые глаза и хладнокровно ткала паутину из полуправды. «Заболела». «Попала в аварию». «Веткой задела». Сколько ещё я смогу так продолжать? И что будет, когда она однажды увидит его здесь? Или, не дай бог, увидит меня, зашивающей ему раны на собственном полу?

Резкая тень скользнула по стене, перечеркнув тёплый круг света от торшера. Мы обе инстинктивно дёрнулись, подняли головы к потолку, к большому слуховому окну, выходящему на крышу. Там, за мутным от дождя стеклом, на долю секунды мелькнуло что-то — или кто-то. Тень исчезла так же внезапно, как появилась, растворившись в серой пелене ливня. Лия удивлённо моргнула.

— Птица, наверное? — неуверенно предположила она. — Или ветка качнулась. У тебя там старый дуб под окном, в такую погоду всё что угодно может…

Я не ответила. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, глухо и часто. Я знала. Не ветка. Не птица. Он. Какого чёрта? Я же просила. Я сказала ему ясно, чётко, глядя в глаза: «Не приходи без предупреждения. Мне страшно». И он согласился. Кивнул. А теперь… Теперь он здесь, лазает по моей крыше, как ночной вор, пугает меня и мою подругу. Злость вспыхнула мгновенно, обжигающим, ослепляющим пламенем. Я готова была вскочить, распахнуть окно и высказать ему всё, что накипело за эту неделю молчания и этой минуты животного страха.

Но телефон зазвонил первым. Резкая, пронзительная трель разорвала тишину гостиной, заставив нас обеих вздрогнуть. Я схватила мобильник с журнального столика. Экран светился незнакомым номером — чужие цифры, другой код. Не его. Я нажала на зелёную трубку, поднесла телефон к уху.

— Да? — мой голос прозвучал глухо, натянуто, как струна перед обрывом.

— Белла… — это был он. Голос, который я узнала бы из тысячи, из миллиона других голосов, даже искажённый помехами, даже сдавленный невыносимой болью. — Белла, прошу… Провожай подругу. Быстро. Меня ранили… мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.

Он стонал. Не кричал, не требовал, а именно стонал — тихо, сдавленно, с хрипом и свистом в лёгких. Я никогда не слышала, чтобы Арло Карузо издавал такие звуки. Даже тогда, три года назад, в последнюю нашу встречу, он был собран, холоден, непроницаем. А сейчас… сейчас он умирал. Я поняла это не разумом — телом. Кожа покрылась ледяным потом, руки задрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул из пальцев.

— Белка? — Лия подалась вперёд, в её глазах плескалась уже неприкрытая паника. — Белка, всё хорошо? Что случилось? Кто это?

Я вскочила с дивана так резко, что кружка с остатками чая опрокинулась и покатилась по полу, оставляя тёмные брызги на ковре. Мысль работала с пугающей, почти компьютерной ясностью. Её нельзя здесь оставлять. Нельзя, чтобы она это видела. Нельзя, чтобы она знала.

— Срочно, — мой голос сорвался на фальцет. — На работу нужно. Срочно, Лия, прости, я тебе позвоню, ладно? Позвоню, всё объясню…

— В такую позднюю… — она не успела договорить.

Я уже натягивала ей пальто, путая рукава, застёгивая пуговицы не в те петли, завязывая шарф слишком туго. Она что-то говорила, спрашивала, но я не слышала — в ушах стоял только его стон и свистящий, рваный выдох. Я чмокнула её в холодную, пахнущую кремом щёку и практически вытолкала за дверь, захлопнув тяжёлый засов у неё за спиной. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Тишина. Только дождь барабанит по крыше и моё собственное дыхание — частое, неглубокое, сбитое. Я замерла посреди прихожей, прислушиваясь. А потом побежала. В гостиную, к большому окну, выходящему в сад. Руки дрожали, когда я отодвигала шпингалеты, толкала тяжёлую раму. Ночной воздух ворвался в дом, неся с собой ледяные иглы дождя и запах мокрой хвои.

— Арло? — крикнула я в темноту, в шелестящую, колышущуюся черноту леса. — Арло, ты здесь?

Ответом был не голос. Верёвка. Толстая, альпинистская, с узлами через каждый локоть, она упала с крыши, хлестнув мокрым концом прямо по подоконнику. А потом — он. Арло прыгнул по верёвке, соскользнул по ней, как тень, и рухнул на пол гостиной. Звук падения был тяжёлым, глухим, неестественным — так падает мешок с мясом, а не живой человек.

Я вскрикнула. Звук вырвался сам, непроизвольный, животный. И тут же я зажала рот обеими руками, с ужасом глядя на то, что лежало теперь на моём бабушкином ковре, заливая его чем-то тёмным, густым, блестящим при свете торшера.

Он был весь в крови. Не поцарапан, не порезан — изрезан. Словно кто-то полосовал его ножом снова и снова, без жалости, без остановки. Рубашка превратилась в кровавые лохмотья, прилипшие к телу. Сквозь разрывы ткани виднелись глубокие, зияющие раны на торсе, на руках, на груди. Кровь текла по лицу, заливала глаза, капала с подбородка, смешиваясь с дождевой водой. Я не видела его глаз — только кровавую маску и побелевшие, сухие губы, которые шевелились, пытаясь что-то сказать.

Я действовала на автопилоте. Рванула окно, захлопнула его, отсекая холод и дождь. И тут же упала на колени рядом с ним, прямо в лужу расползающейся крови. Мои пальцы, ещё минуту назад гладившие тёплое дерево кружки, теперь коснулись его ледяной, липкой кожи.

— Белла… — он с трудом разлепил веки, и я наконец увидела его глаза. Они смотрели на меня. Не с болью, не с отчаянием, не со страхом. С чем-то другим, невыразимым. С благодарностью? С надеждой? С прощанием? — Белла… слушай… не паникуй… прости, что напугал… не хотел… но больше некуда…

— Замолчи! — крикнула я, и слёзы брызнули из глаз, смешиваясь с его кровью на моих щеках. — Замолчи, ты слышишь?!

Я рванула подол своей домашней майки, тонкого трикотажа, который так любила за мягкость и уют. Ткань противно затрещала, поддаваясь не сразу, но я рвала её зубами, руками, пока в пальцах не оказалась широкая, длинная полоса. Прижала её к самой страшной ране — на боку, откуда кровь хлестала буквально фонтаном, пульсируя в такт его слабеющему сердцу. Ткань мгновенно пропиталась, стала тёплой и скользкой. Я давила, затягивала, завязывала узлы дрожащими, неуклюжими пальцами.

— Арло! — голос сорвался в визг. — Что дальше?! Что делать?! Я не знаю, Арло, я не знаю, что делать! Ты не можешь умереть здесь, не здесь, не сейчас, не на моих руках!

Он выдохнул. Длинный, свистящий, мучительный выдох. Его рука, тяжёлая, холодная, накрыла мою, прижимая окровавленную ткань к ране ещё сильнее. Он помогал мне. Даже сейчас, на грани жизни и смерти, он пытался контролировать ситуацию.

— Жди, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом. — Скорая… будет… минут двадцать… я рассчитал…

Двадцать минут. Он истечёт кровью раньше. Я лихорадочно схватила телефон с пола, трясущимися пальцами набрала «03». Гудок. Ещё один. Ещё.

— Скорая помощь, слушаю вас.

— Человек… ранен… там… дом у леса, улица Лесная, четырнадцать, я… — слова заплетались, проглатывались, тонули в рыданиях. — Он умирает, у него кровотечение, ножевые, много…

— Адрес принят, бригада выезжает. Окажите первую помощь: зажмите рану, приподнимите ноги пострадавшего, не давайте ему…

Экран погас. Чёрный, безжизненный прямоугольник. Зарядка села. Сдохла. В самый критический, самый важный момент моей жизни мой чёртов, дешёвый, старый телефон просто взял и умер.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — я швырнула бесполезный кусок пластика в угол и снова упала на колени рядом с ним.

— Арло! — я снова зажала рану, чувствуя, как его кровь пропитывает мою одежду, затекает под ногти, смешивается с моими слезами на его лице. — Арло, что мне делать?! Я не могу! Я не справлюсь, слышишь?! Не смей умирать, не смей оставлять меня одну с этим!

Он открыл глаза. В них уже не было той стали, той ледяной решимости, которая пугала меня все эти годы. Только боль. Только усталость. И что-то очень старое, очень знакомое, очень любимое.

— Ждать, — повторил он. — Ты всё… правильно делаешь… — он судорожно втянул воздух. — И… накинь что-нибудь… мне холодно…

Холодно. Ему холодно, а он лежит в луже собственной крови на холодном полу. Я сорвалась с места, споткнулась о его ногу, едва не упала, ухватилась за спинку дивана, рванула тяжёлый шерстяной плед, который бабушка вязала ещё в молодости. Упала на колени, укрыла его, подоткнула края, как укрывают маленьких детей перед сном.

— Да, да, сейчас… согрейся, пожалуйста, только не умирай, слышишь? Не умирай…

Его веки дрогнули, поползли вниз. Голова запрокинулась, лицо стало серым, восковым, неживым.

— Арло! — я закричала, вцепившись в его щёки, хлопая по ним ладонями, безжалостно, отчаянно. — Арло, не смей! Открой глаза! Смотри на меня! Арло!

Его ресницы дрогнули. С огромным трудом, как сквозь толщу воды, он снова нашёл меня взглядом.

— Белла… — его губы едва шевелились. Я наклонилась так низко, что почти касалась его рта своим ухом. — Поцелуй меня…

Я замерла. Смотрела на его бледные, синеватые губы, на то, как они беззвучно повторяют эти два слова. Не приказ. Не требование. Не манипуляция. Просьба. Последняя, отчаянная просьба умирающего человека.

— Поцеловать?.. — мой голос сорвался до шёпота.

Он не ответил. Просто приоткрыл губы, и этот жест был красноречивее любых слов. Я наклонилась. Мои губы коснулись его — холодных, солёных от крови и дождя, безжизненных. И в этом прикосновении не было ни страсти, ни желания, ни расчёта. Только прощание. Только обещание. Только отчаянная, безумная надежда, что тепло моего рта сможет удержать его здесь, на этой тонкой границе, отделяющей жизнь от вечной ночи.

Он ответил. Слабо, едва ощутимо, но ответил. Его губы шевельнулись под моими, повторяя движение, впитывая моё тепло. Я плакала, не переставая, слёзы капали на его лицо, смешиваясь с кровью, и я целовала его снова и снова, пытаясь отвлечь от боли, удержать в этом мире, заставить бороться. И в какой-то момент, сквозь ужас и отчаяние, сквозь солёный вкус крови на губах, я поняла: я не хочу, чтобы он умирал. Не потому, что боюсь последствий. Не потому, что он мне должен. А потому, что это — Арло. Мой Арло. И я всё ещё люблю его.

Продолжение этой истории вы сможете найти на платформе Литрес. Буду очень рада, если вы поддержите меня там!
Аккаунт: Nik Evraziy