глава 7

Изабелла Конти

— Ей доставят лекарства в течение пары часов, — сказал он, опускаясь на широкий кожаный диван в гостиной. Его движения были усталыми, отстранёнными. Он положил телефон на стеклянный столик с глухим стуком. — У меня есть человек недалеко от вашего района. Он купит всё, что нужно, и отдаст ей лично в руки. Ты можешь не сомневаться в этом.

Он не смотрел на меня, уставившись в темноту за панорамным окном. Его слова повисли в воздухе — не утешение, а отчёт, предоставление информации. Но для меня они значили всё. Внутри, где до этого была лишь ледяная пустота и ужас, что-то дрогнуло. Сжатый комок страха в груди начал медленно, мучительно разжиматься. Я закрыла глаза и выдохнула — долго, глубоко, впервые за этот бесконечный день позволив воздуху наполнить лёгкие без спазмов. Главное, с ней всё будет хорошо. Главное, она проживёт ещё один день, неделю, месяц. Хоть что-то в этом кошмаре оказалось правильным.

В темноте за моими веками проплыл её образ: морщинистые, тёплые руки, запах лаванды и лекарств, тихий голос, напевающий старую песенку. Она там, одна, в полутьме нашей комнаты, и не знает, где я. Эта мысль снова сжала сердце.

— Можешь… передать ей… — мой голос прозвучал тихо и неуверенно, — что со мной всё хорошо? Что я жива? Что… что я скоро вернусь? — Последнюю фразу я добавила уже шёпотом, сама не веря в её возможность.

Он медленно повернул голову. Его тёмно-карие глаза в свете торшера казались почти чёрными, непроницаемыми. Он ничего не сказал. Просто вздохнул — звук был полон какого-то глухого, внутреннего раздражения, будто я просила его о чём-то абсурдно сложном. Он потянулся, взял телефон, его пальцы быстро и беззвучно пробежали по экрану. Я не видела, что он печатал. Он отправил сообщение, затем положил аппарат обратно на стол и выключил экран. Всё.

— Сказал, что ты устроилась на хорошую работу с проживанием. Что ты в безопасности и скоро свяжешься. Больше ничего, — отрезал он, его голос не оставлял пространства для дискуссий.

Но этого было достаточно. Она в безопасности. Она не будет думать, что я мёртва в канаве. Неожиданная, острая волна благодарности подкатила к горлу, смешавшись со слёзами. Искривлённая, горькая улыбка сама собой потянула уголки моих губ. Я не пыталась её сдержать. В этом аду это был мой первый, крошечный лучик. Не радость — облегчение. Чьё-то чудовищное, но исполненное обещание.

Он замер. Я почувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и пристальный. В периферии зрения я увидела, как его голова слегка наклонилась в сторону, будто он рассматривал редкий, непонятный экспонат. Он изучал мою улыбку. Это ощущение — быть разобранной на части одним лишь взглядом — заставило меня поёжиться. Улыбка сошла с моего лица, как вода в песок. Я опустила глаза, внезапно снова почувствовав всю тяжесть своего положения, наготу под рваной одеждой.

Но факт оставался фактом. Бабушка будет спасена. Лекарства уже в пути. Это был маленький островок твёрдой земли в бушующем океане безысходности. И он давал право если не на радость, то на минутную передышку. На слабый внутренний свет.

— Пойдём. Я покажу тебе твою комнату, — его голос нарушил тишину, вернув меня в холодную реальность особняка. Он поднялся с дивана, его высокая фигура на мгновение заслонила свет.

Я нахмурилась, медленно поднимаясь на свои всё ещё дрожащие ноги. Комнату? Мне? Мысль казалась абсурдной. Пленнице, которую только что купили, которую избивали, которая пыталась сбежать и была поймана, — показывают комнату? Я ожидала камеры. Цепи. Холодного пола в том же подвале. Не этого.

Молча, стараясь не спотыкаться о собственные ноги от усталости и нервного истощения, я поплелась за ним по бесшумному, покрытому дорогим ковром коридору. Мы поднялись по широкой лестнице из тёмного дерева на второй этаж. Здесь было так же тихо и пусто. Он остановился у одной из дверей, повернул массивную хромированную ручку и толкнул её.

Я застыла на пороге, и мой рот приоткрылся от неподдельного, абсолютного изумления.

Это была не комната. Это был… покой. Огромный, светлый, наполненный тихим воздухом и покоем. Высокие потолки, окрашенные в мягкий, перламутровый цвет. Стены — тёплого оттенка слоновой кости, без единой картины или украшения, что лишь подчёркивало безупречную чистоту линий. Огромное окно во всю стену, сейчас затянутое плотными, но лёгкими шторами цвета пыльной розы, от которых в комнате лился умиротворённый, приглушённый свет. Паркетный пол, тёмный и блестящий, как вода в тёмном озере, на котором лежал пушистый ковёр такого размера, что я могла бы на нём лежать, раскинув руки, и не достать до краёв.

В центре стояла кровать. Не просто кровать — широкое, низкое ложе из тёмного ореха, застеленное белоснежным, невероятно гладким на вид постельным бельём. На нём в художественном беспорядке были разбросаны декоративные подушки из шёлка и бархата глубоких, благородных оттенков: тёмно-синего, бордового, изумрудного. Рядом — изящный прикроватный столик с абажуром из матового стекла. В углу располагалось кресло-шезлонг с пледом, сложенным на подлокотнике. Был и туалетный столик с большим зеркалом, и книжная полка, пока пустая. Дверь в сторону вела, как я позже узнала, в ванную комнату. Всё пахло чистотой, свежим бельём и едва уловимыми нотами дорогого дерева и ткани. Ни пылинки. Ни намёка на запустение или насилие. Это была комната из глянцевого журнала, комната для желанного гостя, для дорогой, избалованной принцессы. Не для меня.

Я сделала нерешительный шаг внутрь, мои босые ноги утонули в невероятной мягкости ковра. Я стояла посреди этой немыслимой роскоши, чувствуя себя чумной, грязной, чужеродной. Моя оборванная, грязная одежда, следы крови и земли на коже — всё это было кощунственным осквернением этого святилища чистоты.

Он остался в проёме двери, облокотившись плечом о косяк, наблюдая. Он заметил моё ошеломление, мой немой шок. И снова на его губах, таких идеальных и холодных, появилась та самая усмешка — недобрая, понимающая, полная горькой иронии.

— Думала, будешь жить в подвале? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни злорадства. Была лишь спокойная констатация. — Я же сказал. Я хочу здорового ребёнка. Сильного наследника. А для здорового ребёнка нужна здоровая, отдохнувшая и… относительно спокойная мать. Голые стены, сырость и страх — плохие союзники для зачатия. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по комнате, а затем вернулся ко мне. — Так что наслаждайся. Пока что. Но не наглей. Рай имеет чёткие границы.

Он оттолкнулся от косяка, собираясь уйти, но на полпути замер, будто что-то вспомнив. Повернулся и снова зашёл в комнату. Его присутствие, такое огромное и подавляющее, сразу заполнило собой всё свободное пространство.

— Ах да. Одежда, — произнёс он, проводя рукой по затылку в жесте, который странно контрастировал с его общей собранностью. — На первое время… можешь, в принципе, ходить и так. — Его взгляд, медленный, оценивающий, прошёлся по мне, по рваному кружеву, открывающему синяки, по грязной коже. В его глазах на секунду мелькнуло что-то тёмное, непростое. — Мне, в общем-то, нравится.

Эти слова, сказанные ровным тоном, обожгли меня сильнее любого оскорбления. Я почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Я обхватила себя за плечи, пытаясь прикрыться, согреться, стать меньше.

— Мне холодно, — выдохнула я, и это была чистая правда. Холод шёл изнутри, от страха и унижения, но и в комнате было прохладно.

Он сглотнул, его челюсть напряглась. Молча, он развернулся и вышел. Через минуту, которая показалась вечностью, он вернулся. В его руках были сложенные тёмные спортивные брюки и серая футболка из мягкого хлопка. Он протянул их мне, не глядя в глаза.

Я взяла одежду. Ткань была мягкой, чистой, но… на ней витал едва уловимый, знакомый запах. Запах его мыла, его кожи, чего-то мужского, чистого и чужого. Это были его вещи. Я взглянула на размер — они казались огромными на моём фоне.

— Это… твои вещи? — неуверенно спросила я, поднимая на него глаза.

Он лишь кивнул, коротко и без объяснений. Его лицо было каменным.

Я отнесла одежду к кровати, намереваясь надеть её, чтобы наконец сбросить с себя эти жалкие, унизительные лоскутья. Но, почувствовав его неподвижное присутствие у двери, я замерла. Он не уходил. Он просто стоял и смотрел.

— Можешь… выйти? — прошептала я, не поворачиваясь к нему, чувствуя, как горит спина под его взглядом.

Вместо ответа я услышала его шаги. Но они приблизились, а не удалились. Я обернулась и увидела, как он, с тем же видом полнейшего права, опускается на край моей новой, идеальной кровати. Он лёг на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок.

— Не могу, — сказал он просто, как о погоде. — Обязанность хозяина — убедиться, что его собственность содержится в порядке. И что она не предпримет ничего глупого с подаренной одеждой. Вроде попытки сплести из неё верёвку.

Во мне всё вскипело от бессильной ярости и стыда. Я резко, раздражённо выдохнула. Мои пальцы дрожали, когда я, повернувшись к нему спиной, начала с трудом натягивать его огромные брюки поверх порванного кружевного белья. Ткань была мягкой и тёплой, но каждое прикосновение к моей коже отзывалось новым унижением. Я надела футболку, которая висела на мне, как мешок, до середины бёдер. Я чувствовала себя ребёнком, переодевшимся в папины вещи. Уязвимой, маленькой, потерянной.

Сзади раздался сдержанный, низкий звук. Он усмехнулся. Не открыто, а про себя. Потом я услышала, как пружины кровати тихо вздохнули — он поднялся.

— Я, кстати, мыться не запрещал, — бросил он через плечо, ленивым кивком указав на дверь в ванную. — Ты вся в крови, грязи и лесу. Для здоровья будущей матери это не очень полезно.

И с этими словами он наконец вышел, оставив дверь в комнату открытой. Я не стала её закрывать. Что было толку? Он уже доказал, что для него никакие двери не преграда.

Я почти побежала в ванную. Это было продолжение той же сказки — огромное пространство из белого мрамора и матового стекла, душевая кабина на двоих, дорогие принадлежности. Я щёлкнула замком на двери — слабый, бесполезный жест сопротивления, но он хоть что-то значил для меня. Только потом, под рвущимися потоками почти обжигающе горячей воды, я позволила себе расслабиться. Я смывала с себя лес, грязь, кровь, пот, запах страха и его рук. Я стояла, подставив лицо под струи, и позволила воде смешаться с тихими, бесслёзными рыданиями, которые наконец вырвались наружу. Здесь, в этой каменной клетке роскоши, я могла плакать, не боясь, что кто-то услышит.

Вытеревшись огромным, невероятно мягким полотенцем, я натянула обратно его футболку — моя собственная одежда была немыслима — и вышла. В комнате было тихо и пусто. Я потушила свет, погасившийся от прикосновения к сенсору у кровати, и прокралась под тяжёлое, холодное шёлковое одеяло.

Я легла спать. Тело тонуло в непривычной мягкости матраса, нос улавливал тонкий, чужеродный запах чистого белья. Но внутри, под рёбрами, всё так же ныла старая, знакомая пустота, теперь лишь прикрытая тонким слоем временного облегчения за бабушку. Сон не шёл. Я лежала с открытыми глазами в темноте чужой, прекрасной комнаты, слушая тишину огромного дома и пытаясь понять, в какой именно вид ада я попала на этот раз.