глава 18

Арло Карузо

Я проснулся. И это осознание пришло не через привычную тяжесть в висках или внезапный звон будильника в тишине. Оно приплыло из глубины какого-то незнакомого, тёплого и спокойного места. Эта ночь… она была другой. Прекрасной. Не в смысле событий — боже, нет, события были кошмарными — а в смысле этого итога. Я спал так, как не спал, кажется, никогда в жизни. Глубоко, без снов, без привычного полубодрствования, когда мозг даже во сне продолжает прокручивать схемы, угрозы, сделки. Чувство было такое, будто я проспал не ночь, а всю предыдущую жизнь, полную напряжения и одиночества, и только сейчас по-настоящему открыл глаза.

Сознание медленно возвращалось, и первым, что я ощутил, было её присутствие. Белла всё ещё спала. Она лежала, прижавшись ко мне всем телом, её рука была заброшена мне на шею, пальцы слегка сжимали ткань моей футболки. Её голова лежала в ложбинке между моим плечом и грудью, дыхание было ровным и тихим, тёплым веером на моей коже. Она доверчиво вжалась в меня, как в единственный источник тепла и безопасности в этом огромном, враждебном мире, который я же для неё и создал. Этот контраст между её мирным сном и тем, что я с ней сделал, между её доверием сейчас и её ужасом тогда, заставил что-то болезненно сжаться внутри.

Я осторожно, чтобы не разбудить, повернул голову и стал смотреть на неё. При свете, пробивающемся сквозь жалюзи, её лицо казалось почти детским — разглаженные брови, длинные ресницы, тени от которых лежали на щеках, расслабленный, чуть приоткрытый рот. Она была красива. Не вызывающе, не броско, а какой-то глубокой, хрупкой, настоящей красотой, которую не купишь и не подделаешь. Я смотрел, как на редкую, драгоценную куклу за стеклом музейной витрины, которую нельзя тронуть, чтобы не разрушить.

— Ты прекрасна, — вырвалось у меня шёпотом, тихим, едва слышным признанием, адресованным больше самому себе. Я был уверен, что она спит.

— Спасибо, — так же тихо, сквозь сон, прошептала она, не открывая глаз.

Чёрт. Я замер, пойманный на месте преступления. Она не спала. Или проснулась от моего голоса. В её ответе не было ни игры, ни кокетства, только простая, сонная благодарность, которая обожгла сильнее любой страсти.

Она пошевелилась, медленно отстраняясь от меня, разрывая этот хрупкий контакт. Сев на кровати, она потянулась, выгнув спину, и я услышал тихий хруст её позвонков. Солнечный свет упал на её шею, высветив свежий, маленький синяк — след моих пальцев прошлой ночью. Укол стыда, острый и ясный, пронзил меня.

Я положил руки за голову, стараясь казаться небрежным, и спросил, глядя в потолок:
— Как ты?
Она кивнула, проводя рукой по спутанным волосам.
— Нормально. Но всё ещё болит, — ответила она просто, без упрёка, констатируя факт. Эта её прямая честность, даже в таких вещах, всегда меня обезоруживала.

Я встал с кровати, почувствовав, как мышцы приятно ноют после непривычно спокойного сна. Потянулся, закинув руки высоко, чувствуя, как напрягается каждый мускул. Надо было возвращаться в реальность. В ту реальность, где я Арло Карузо, а не тот растерянный человек, который только что прошептал комплимент спящей девушке.

— Я уезжаю. На работу, — сказал я, уже деловым тоном, поворачиваясь к ней. — Из дома не выходи. Ни под каким предлогом.

Она усмехнулась, коротко и как-то едко. Это была не та счастливая улыбка, что могла бы быть. А та, что скрывает обиду.
— Пошёл разглядывать между ног у девушек? — спросила она, и в её голосе прозвучала неожиданная, колкая дерзость.

Я замер на полпути к двери. Уголок моей губы против воли дёргался, вытягиваясь в сардоническую полуулыбку. Я медленно повернулся к ней, прищурившись.
— Ревнуешь? — спросил я, вкладывая в слово весь свой привычный, наглый шарм.

Она фыркнула, отводя взгляд к окну.
— Мне плевать, — коротко отрезала она, но в этой краткости было больше напряжения, чем в любом длинном монологе.

Я кивнул, делая вид, что принимаю её слова за чистую монету.
«Конечно, тебе плевать, милая», — подумал я с внутренним, горьким сарказмом. Если бы ей действительно было плевать, она бы не цеплялась за эту тему. Незнакомое, тёплое чувство удовлетворения кольнуло где-то под рёбрами.

— Не переживай, — сказал я вслух, решив бросить ей кость, маленькую правду. — С тех пор как я забрал тебя, я там не работаю.

Она ничего не ответила, но её плечи чуть расслабились. Молча, она встала и начала застилать кровать, тщательно разглаживая складки на простыне, будто в этом ритуале был какой-то спасительный смысл.

Я наблюдал за ней секунду, а потом подошёл ближе, нарушая её личное пространство, как всегда.
— Сегодня ночью мы уезжаем, — объявил я.

Она выпрямилась, нахмурившись, и в её глазах читалось неподдельное непонимание.
— В смысле? — спросила она, отложив подушку.

Я выдохнул, собираясь с мыслями. Это было спонтанное решение, созревшее за последние пять минут.
— У меня совещание. Важное. Я не могу оставить тебя здесь одну. Не после всего, — пояснил я, имея в виду и предателя, и её состояние.

— Куда? — её вопрос был прямым, без лишних слов.

— В Нью-Йорк, — ответил я, внимательно следя за её реакцией.

И реакция не заставила себя ждать. Её брови буквально полезли на лоб. Глаза, ещё секунду назад настороженные, вдруг расширились, и в них вспыхнули искры такого чистого, немедленного восторга, что у меня перехватило дыхание.
— В Нью-Йорк? Серьёзно?! — она почти взвизгнула, и её лицо осветилось улыбкой, которая, казалось, заполнила собой всю комнату. Она сделала несколько нелепых, счастливых прыжков на месте, как ребёнок, получивший самый желанный подарок. Её глаза блестели, отражая утреннее солнце. «Она мечтала об Нью-Йорке», — мгновенно сообразил я, и эта догадка вызвала во мне странную, щемящую нежность.

Я не мог сдержать улыбку, глядя на неё. Она закружилась на месте, а потом подбежала ко мне, захваченная порывом.
— На какое время? — спросила она, и в её голосе звучала надежда.

Я собирался сказать «на день». Но, глядя на её сияющее лицо, на эти глаза, полные ожидания, планы мгновенно перестроились в голове. Совещание можно провести удалённо. Дела можно отслеживать из любой точки мира. График на следующую неделю был относительно свободен. Зачем торопиться?
— На неделю, — сказал я, и сам немного удивился собственной лёгкости.

Эффект был мгновенным. Она снова вскрикнула от радости и, не раздумывая, прыгнула ко мне на шею. Я инстинктивно поймал её, обвил руками её талию и прижал к себе, ощущая, как её маленькое тело трепещет от восторга.

— Я так счастлива! — воскликнула она прямо мне на ухо, и её горячее дыхание обожгло кожу.

И в этот момент, с её счастливым смехом в ушах и её весом на руках, у меня родилась идея. Безумная, импульсивная, совершенно не характерная для холодного расчётливого Арло Карузо.

— Хочешь, переедем в Нью-Йорк? — спросил я, почти не веря, что это говорю я.

Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, её глаза были круглыми от шока.

— Зачем? — прошептала она, не понимая.

Ответ пришёл сам собой, честный и лишённый всякой логики:

— Чтобы ты была счастлива всегда.

Она замерла. И я замер. В комнате повисла тишина, сквозь которую было слышно лишь наше дыхание. Я разглядывал её глаза, такие чистые, добрые, голубые, как небо после дождя. В них читалось смятение, недоверие, слабая, робкая надежда. И в этот момент я с абсолютной ясностью понял: Я готов сделать всё, чтобы эти глаза всегда светились вот так. Чтобы она была счастлива.

Я сказал это сам себе как неопровержимый факт, новую аксиому своего существования. И в то же время я отчаянно игнорировал тот голос внутри, тот старый, циничный голос, который кричал о слабости, об уязвимости, о том, что я теряю контроль, что эмоции — это роскошь, которую такие, как я, не могут себе позволить.

Я отпустил её, поставив на ноги, и она, словно в тумане, медленно пошла в уборную. Я пошёл следом. Мы умывались молча, но тишина теперь была другой — не напряжённой, а задумчивой. Я намыливал лицо, готовясь бриться, а она устроилась на краю раковины, болтая ногами, и вдруг начала рассказывать. О том, как по дороге на свою старую работу слушала аудиоуроки английского. О том, как пыталась петь песни, подбирая слова. Её голос был живым, одушевлённым, она жестикулировала, и я видел в ней не пленницу, не должницу, а просто девушку с мечтой.

— Ты знаешь английский? — спросила она вдруг, прервав свой рассказ.

Я кивнул, смывая пену с лезвия бритвы.

— Свободно.

Она кивнула в ответ, и в её взгляде мелькнула та самая мечтательность, словно она представляла себе, как тоже говорит на этом языке легко и непринуждённо.

— Научишь меня? — спросила она, и в её тоне была не просьба, а скорее осторожная, почти детская надежда.

Я улыбнулся, глядя на её отражение в зеркале. Конечно. Кто, как не я?
— Конечно, — ответил я, и её лицо снова озарилось той самой, редкой, искренней радостью.

Такой счастливой я её ещё не видел. Это был не сияющий восторг от новости о поездке, а что-то более тёплое, глубокое, идущее изнутри. И это зрелище было самым ценным, что у меня было.

Мы закончили и вышли. Спустились в гостиную, где уже пахло кофе и свежей выпечкой. За завтраком атмосфера была непривычно лёгкой.
— Поедем сегодня в магазин, — заявил я, отломив кусок круассана. — Купим тебе нормальную одежду наконец. На неделю в Нью-Йорке одного моего свитера не хватит.

Она улыбнулась, кивнула, но ничего не сказала, сосредоточенно намазывая масло на тост. Потом, словно собравшись с духом, осторожно спросила:
— А можно… сегодня поговорить с бабушкой? Рассказать ей… про Нью-Йорк?

Я кивнул, не раздумывая.
— После магазина. Договорились.

Она похлопала в ладоши, один быстрый, счастливый жест, который выдавал её истинный возраст и ту простую девчонку, которой она была когда-то, до всех моих долгов и договоров.
— Спасибо, — тихо сказала она и снова принялась за еду, но теперь в каждом её движении читалась лёгкость.

Я же уже закончил. Откинувшись на стуле, я поднял чашку с кофе и просто наблюдал за ней. За тем, как она аккуратно отламывает кусочки, как прищуривается, глядя в окно на сад, как её нога под столом слегка покачивается в такт какой-то внутренней мелодии. И в голове, совершенно ясно и чётко, прозвучал вопрос, обращённый к самому себе, к тому старому Арло, который должен был бы кричать от ярости при виде этой слабости: «Неужели эта маленькая зараза делает меня счастливым?»

И внутренний ответ, немедленный и неоспоримый, пришёл без малейшей тени сомнения:
Да. Однозначно да.