глава 10

Арло Карузо

Я стоял на террасе, опершись о холодную каменную балюстраду. В руке дымилась уже третья, а может, и четвёртая сигарета подряд. Я затягивался глубоко, чувствуя, как едкий дым прожигает лёгкие, пытаясь выжечь оттуда липкий, неотпускающий холод. Холод от мысли, что она там, под капельницами, а я здесь, и ничего не могу сделать, кроме как ждать. Кончик сигареты ярко вспыхивал в сгущающихся вечерних сумерках, освещая на мгновение мои пальцы. Я посмотрел на это крошечное пламя, потом — вниз, в тёмную бездну сада, куда уже спустилась ночь. Разжал пальцы. Окурок полетел вниз, его короткая красная траектория мгновенно растворилась в непроглядной черноте. Бездна поглотила его беззвучно. Как поглощает всё.

Мне нужно было ехать. Домой. Сидеть здесь, в больничной тишине, пропитанной запахами лекарств и страха, было невыносимо. Это была беспомощность, а я ненавидел быть беспомощным больше всего на свете. Мои люди здесь, в больнице, были на местах. Один — под видом санитара, другой — дежурного у входа. Они — мои глаза и уши. Они сразу же сообщат мне, как только она придёт в себя. Ждать здесь, просто ждать, было выше моих сил. Я развернулся и ушёл с террасы, резко хлопнув тяжёлой стеклянной дверью, будто хотел отсечь ею всё это тягостное ожидание.

Машина ждала у главного входа в больничный корпус, подъехав вплотную к высоким стеклянным дверям. Я молча, не глядя по сторонам, сел на заднее сиденье, и мы тронулись. Городские огни, мелькая за тонированным стеклом, сливались в длинные размазанные полосы. Я не видел их. В голове, отбивая чёткий, навязчивый ритм, стучало одно-единственное слово, которое дежурный врач выдал как предварительный вердикт: отравление.

Отравление.
Отравление?
Отравление.

Оно висело в воздухе салона, тяжёлое и ядовитое, как тот самый дым. Отравление чем? Как? Мысли метались, натыкаясь на стены логики. Она ничего не ела с вечера. Воду в её комнате, бутилированную и запечатанную, проверяли лично мои люди. Продукты в доме проходят двойной контроль. Так откуда?

И тут память, холодная и точная, как лезвие, выдала картинку. Вчерашняя ночь. Она в моих руках после падения с лестницы. Её дрожащие пальцы, сжимающие стакан. Я напоил её внизу, в большом холле. Налил воду прямо из кухонного крана в высокий стеклянный стакан и подал ей. Она выпила залпом, жадно. Потом я отвёл её наверх, в комнату. Там были её вопросы, мои ответы, её вспышка гнева, мой поцелуй... После этого она рухнула в сон, мгновенный и глубокий, как колодец. Я точно помнил: когда я уходил из её комнаты, на прикроватной тумбочке не было абсолютно ничего. Ни стакана, ни графина. Она не могла снова пойти за водой — я сам уложил её, и сознание отпустило её сразу. Да и зачем? Я только что её напоил.

Ледяная волна, острая и тошнотворная, прокатилась от затылка до пяток. Значит, стакан появился там позже. Уже после того, как она уснула. Или под утро, перед самым рассветом, когда все спят. Кто-то принёс его. Поставил на тумбочку. Возможно, она, проснувшись от жажды или просто по привычке, сделала глоток. Доверчиво. Не задумываясь.

Я приказал ехать прямиком домой. Не в офис, не на срочную встречу — домой. Туда, где это случилось. Туда, где в моих стенах, под моей защитой, кто-то посмел протянуть руку.

Прошло десять часов с момента, когда её увезли. Десять часов тишины от моих людей в больнице. Десять часов, в течение которых я провёл три деловых разговора, отдав чёткие, бесстрастные приказы, и ни на секунду не переставая слышать эхо её шёпота, хриплого и прерывистого: «Я умираю…»

Машина миновала ворота и остановилась у парадного крыльца моего дома. Я вышел, не дав шофёру открыть дверь, и быстрым, жёстким шагом направился к тяжёлой дубовой двери. В холле было пусто и прибрано. Слуги, наученные горьким опытом, не попадались на глаза. Тишина была гулкой, настороженной. Я поднялся по широкой лестнице на второй этаж, не замедляя ход. Дверь в её комнату была приоткрыта. Я толкнул её плечом и замер на пороге.

Комната была такой же, как утром: постель смята, одеяло сброшено на пол. На паркете у окна — едва заметное, но для моего глаза отчётливое пятно, тень от того места, где она лежала, скрючившись от боли. Воздух пах пылью, духотой и чем-то чужим. И тогда мой взгляд, как магнит, притянулся к прикроватной тумбочке.

На ней стоял стакан.
Простой,прозрачный, стеклянный. Наполовину полный чистой, безобидной на вид водой.

Кровь ударила в виски. Вчера его там не было. Я клянусь, его там не было. Я помнил каждую деталь той сцены. Этот стакан был чужим. Принесённым. Подложенным.

Я вошёл в комнату, заставив себя двигаться медленно, плавно, как подкрадывается хищник. Подошёл к кровати. Взял стакан в руки. Стекло было холодным, почти ледяным. Так, будто его недавно наполнили прямо из-под крана. Я поднёс его к свету люстры. Вода была идеально прозрачной. Без запаха. На гладкой поверхности, чуть ниже ободка, я увидел слабый, почти стёртый отпечаток губ. Её губ. Значит, она пила. Хотя бы глоток. Этого хватило.

Мои пальцы сжали стекло с такой силой, что оно жалобно заскрипело. Гнев, холодный и беззвучный, поднялся из глубин, грозя затопить рассудок. Кто? Кто из тех, кто дышит этим воздухом, ходит по этим полам, ест мой хлеб? Кто-то, у кого есть доступ. Кто-то из своих. Или кто-то, кого впустили свои.

Я не стал звонить. Я вышел из комнату, осторожно держа стакан только за донышко и верхний ободок, стараясь не стереть ни единого возможного отпечатка, и спустился вниз, в свой кабинет. Там уже ждал один из моих людей — не охранник, а специалист совсем иного профиля. Молодой, с тихим голосом и глазами, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться. Он увидел стакан в моей руке и всё понял без единого слова.

— Полный анализ, — сказал я тихо, передавая ему стакан. Он мгновенно извлёк из портфеля герметичный прозрачный пакет, и я опустил туда улику. — Всё, что может быть в воде. Все известные и неизвестные токсины, тяжёлые металлы, алкалоиды, химические соединения. И отпечатки. Все, что есть на стекле. Внутри, снаружи, на дне. И сверь их со всеми, кто имел доступ в этот дом за последние сутки. Со всеми без исключения.

— В течение четырёх часов, — так же тихо ответил он, кивая.

— Меньше, — поправил я, и в моём голосе впервые за весь день прозвучала привычная, не терпящая возражений сталь. — И ни слова. Никому. Если есть предатель, он не должен знать, что мы нашли.

Специалист кивнул ещё раз, более резко, и бесшумно вышел, растворившись в полумраке коридора. Он уехал делать свою работу. А я остался в кабинете, в кресле за массивным дубовым столом. Я уставился в пустоту перед собой, но видел только этот стакан. На тумбочке. В её комнате. В моём доме.

Ожидание снова сжало виски тисками, но на этот раз оно было другим. Оно было наполнено не беспомощной тревогой, а целенаправленной, кипящей яростью. Кто-то посмел. Кто-то посмел поднять руку на то, что я обозначил как своё. Это было не просто покушение на её жизнь. Это был вызов мне. Прямой и наглый. И за это будет заплачено. Дорого.

И в этот момент, разрезая тяжёлую тишину кабинета, зазвонил телефон. Не обычный звонок, а та особая, тихая, но настойчивая вибрация, которая означала прямой сигнал от моих людей в больнице. Сердце на мгновение замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Я схватил аппарат, даже не взглянув на экран, и нажал кнопку.

В трубке послышался голос, ровный, но с едва уловимым, срезанным на корню оттенком облегчения: «Она проснулась».

Два слова. Всего два коротких, простых слова.
«Проснулась».
Воздух,который я, сам того не замечая, держал в груди, вырвался наружу долгим, сдавленным, дрожащим выдохом. Я не сказал ничего в ответ. Не мог. Просто выключил телефон и отшвырнул его на ближайший диван. Он отскочил от мягкой кожи и замер, тускло поблёскивая на тёмной обивке.

Я подошёл к стене, упёрся в неё ладонью, опустил голову. Лоб коснулся прохладной, гладкой штукатурки. Ещё один выдох, на этот раз глубже, с каким-то внутренним стоном. Она жива. Она пришла в себя. Преодолела самую опасную черту. Острая, почти болезненная волна облегчения смыла на мгновение всю ярость, всю подозрительность. Она была просто жива.

И по моему лицу, совершенно помимо моей воли, поползла улыбка. Не та, привычная, кривая и насмешливая усмешка. А другая — широкая, глупая, неконтролируемая. Улыбка чистейшего, животного облегчения. Я выпрямился, с силой провёл руками по лицу, сметая её, но она возвращалась, закрепляясь в уголках губ, в непривычной мягкости вокруг глаз. Я подобрал телефон с дивана и быстрым, почти бегущим шагом направился к выходу. «Машину! Сейчас же!» — бросил я в пространство, и где-то в глубине дома засуетились.

Через двадцать минут я снова был у больницы. Я не шёл — я нёсся по длинным, вылизанным до болезненного блеска коридорам, не обращая внимания на удивлённые и испуганные взгляды медсестёр и больных. Мои люди молча указали мне нужную дверь. Я не стал стучать, не стал готовиться. Просто распахнул её.

Она лежала. Казалось, ещё более хрупкой и маленькой на широкой больничной кровати, утопая в белых простынях. Бледная, почти прозрачная, с синевой под закрытыми глазами. Вена на её тонкой руке была перетянута лейкопластырем, от которого шла трубка к стойке с капельницей. Рядом, на стуле, сидела врач — немолодая женщина с умным, усталым лицом. Она что-то тихо говорила Белле, но, увидев меня, резко замолкла. Её взгляд, профессиональный и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног, задержался на моём лице, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — неодобрение, понимание, усталость от таких, как я. Молча, она кивнула Белле и вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Её веки дрогнули, а потом медленно поднялись. Глаза, огромные в осунувшемся, бледном личике, с трудом сфокусировались. Искали. И нашли мои. В них не было того дикого, животного страха, который я видел утром. Не было и боли. Была только глубокая, всепоглощающая усталость. И что-то ещё. Что-то тихое и тёплое, что заставило моё собственное сердце сделать неловкий, спотыкающийся удар, будто оно забыло, как биться ровно. В этом слабом, едва осознанном взгляде читалось простое, немудрёное слово: спасибо.

Я заставил себя двигаться медленно. Придвинул скрипящий табурет и сел рядом с кроватью. Не зная, что делать с руками, я осторожно протянул одну и положил ладонь ей на лоб. Кожа была прохладной, чуть влажной, но уже не ледяной и липкой, как тогда, на полу. Я провёл рукой по её волосам, сглаживая спутанные, безжизненные пряди. Потом моя рука спустилась ниже и нашла её руку — маленькую, холодную, со следом от иглы на тыльной стороне. Я осторожно взял её в свою, и мне показалось, почудилось, что её пальцы дрогнули, пытаясь ответить на пожатие.

— Как ты? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим, пересохшим от сигарет и молчания. Я сглотнул, пытаясь прочистить горло.

Она не смогла говорить громко. Слабо, почти незаметно кивнула. Её губы, потрескавшиеся и бледные, шевельнулись.

—С… спасибо… — прошептала она, и это было похоже на дуновение, на звук сухого листа.

Что-то в самой глубине груди сжалось, стало горячим, тесным и уязвимым. Я улыбнулся ей, на этот раз даже не пытаясь скрыть эту неуместную, неарловскую улыбку. И, не отдавая себе отчёта, повинуясь какому-то глубинному, неконтролируемому импульсу, поднёс её руку к своим губам. Поцеловал тыльную сторону ладони, чуть шершавую, пропахшую больничным мылом и кожей. Это был жест вне логики, вне расчёта, жестокий в своей внезапной, обнажённой нежности.

— Да ладно, Арло. Вырвите мне глаза, что за романтика. Фу, блять.

Голос, грубый, насмешливый и до боли знакомый, разрезал хрупкую тишину палаты, словно удар тупым ножом.

Всё тепло, вся эта мгновенная, хрупкая связь испарились, сменившись мгновенной, слепой яростью. Я повернул голову, ещё не отпуская её руку. В дверном проёме, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял Карл. Он смотрел на нас с присущей ему нагловатой, вечной ухмылкой, но в его острых, всевидящих глазах мелькало что-то сложное — да, ирония, но и понимание, и досада, и какое-то странное предостережение.

Его здесь не хватало. Совсем, абсолютно не хватало в этот миг.

— Выйди, — сказал я. Голос мой был низким, в нём уже звенела готовая сорваться сталь раздражения.

Он не ушёл. Сделал несколько неспешных шагов вперёд, его взгляд скользнул с меня на Беллу, оценивающе, почти по-хозяйски.
—Ну ладно, брат. У тебя есть вкус, не спорю, — произнёс он, разводя руками, будто демонстрируя очевидное. — Но твою внезапную романтику я всё равно не пойму. Не в твоём стиле. Совсем.

И, бросив последний взгляд, в котором смешались всё та же насмешка и что-то неуловимое, он развернулся и вышел, нарочито громко хлопнув дверью, чтобы скрип пружины прозвучал как выстрел.

Я застыл на секунду, ощущая, как ярость, густая и чёрная, пульсирует в висках, грозя разорвать череп. Потом медленно, очень медленно повернулся обратно к Белле. И увидел, что она… улыбается. Слабо, едва-едва, но уголки её губ дрогнули. В её глазах, всё ещё уставших и больных, появилась тень чего-то живого — смущения? Забавы? Слабой, но настоящей усмешки? Она смотрела на меня, и в этом взгляде было что-то такое, от чего мне вдруг стало жарко и неловко. Дура. Она смеялась. Надо мной. Над всей этой нелепой ситуацией. Над тем, как Карл одним своим появлением разбил вдребезги этот хрупкий миг и выставил меня сентиментальным, влюблённым дураком.

Этот взгляд, эта едва заметная улыбка добили меня. Я резко, почти грубо встал, отодвинув табурет с таким скрипом, что она вздрогнула. Выпрямился во весь рост, отряхивая несуществующую пыль с рукава, собирая вокруг себя, как доспехи, привычную, ледяную броню холодности и отстранённости.

— Мне пора, — сказал я, глядя уже не на неё, а куда-то в точку на стене позади её головы. Голос вернулся под контроль, стал ровным, пустым, безжизненным. — Скорошего выздоровления. Я… зайду к тебе сегодня вечером.

Не дожидаясь ответа, не глядя на неё больше, я развернулся и вышел из палаты, закрыв дверь уже не с порывистой силой, а с чётким, финальным, бездушным щелчком.

Карл ждал в коридоре, прислонившись к стене напротив. Он курил электронную сигарету, выпуская клубы сладковатого пара, который тут же вступал в борьбу с едким больничным запахом. Увидев меня, он убрал устройство в карман, и его лицо, на мгновение, стало серьёзным, без тени ухмылки.

Я не стал ничего говорить. Слова были лишними. Я просто подошёл к нему вплотную. Моя рука, быстрая, как выпад змеи, взметнулась, и я взял его за воротник дорогой рубашки, с силой прижав к холодной кафельной стене. Ткань натянулась, сдавив его шею. Он не сопротивлялся, не пытался вырваться, только его глаза сузились, потеряв всякую тень былого панибратства и насмешки.

— Как ты смеешь, — прошипел я, вкладывая в каждый звук всю накопившуюся за день ярость — и на него, и на ситуацию, и на предателя в доме, и на свою собственную, обнажённую им слабость. — Как ты смеешь выставлять меня слабым в её глазах, а? Ты думаешь, это смешно? Умно?

Он попытался сказать что-то, но хватка на воротнике мешала. Он хрипло, с усилием выдохнул:
—Брат… ты не так понял… я просто…

Я не стал слушать оправданий. Резким, отрывистым движением я оттолкнул его от стены. Он отшатнулся, пошатнулся, поправил смятый воротник. Его лицо было напряжённым, но без тени страха. Скорее, с досадой и тем самым вечным, всепонимающим спокойствием, которое бесило меня больше всего на свете.

Я не оглядываясь развернулся и зашагал прочь по длинному, ярко освещённому коридору, к выходу, за которым ждала машина и мир, полный врагов, предателей и неотвеченных вопросов. Каждый мой шаг отдавался в собственных ушах глухим, тяжёлым грохотом, заглушающим бешеный стук сердца, которое, несмотря ни на что, всё ещё бешено колотилось от смеси ярости, стыда и этого дурацкого, непобедимого, опасного облегчения: она была жива.