глава 19

Изабелла Конти

Мы зашли в бутик, и меня сразу накрыла волна той чужой, сияющей жизни, к которой я никогда не принадлежала. Воздух здесь пахёл не просто дорогим парфюмом, а деньгами, безупречным вкусом и холодной, недоступной роскошью. Мягкий, тёплый свет падал на идеально расставленные стойки, на манекены в позах неприступного изящества. Всё вокруг переливалось, шелестело шёлком и кашемиром, мерцало под софитами. И на фоне всего этого великолепия я чувствовала себя серой, затерявшейся мышкой.

Он был частью этого мира. Естественной, неотъемлемой его частью. Арло в своём идеальном чёрном костюме, который, казалось, был отлит по его фигуре. Тонкая ткань подчёркивала ширину плеч, стройную линию талии. Он пах — не просто парфюмом, а целой историей: древесными нотами, кожей, дорогим табаком и чем-то неуловимо мужским, только его. Его волосы, которые он сегодня, видимо, даже не пытался пригладить, были в том самом небрежном, но стильном беспорядке, в который так отчаянно хотелось запустить пальцы, чтобы почувствовать их текстуру, спрятаться в них от всего этого блеска.

А я. Я была его жалким, живым контрастом. В его домашних вещах — старых, мягких спортивных штанах и футболке, которая всё ещё была слишком велика, несмотря на то, что он выбрал самую маленькую. Я была пятном реальности, занесённым в этот стерильный мир грёз. От этого осознания хотелось сжаться, стать меньше, провалиться сквозь идеально отполированный пол.

Нас встретила продавщица — женщина с безупречным макияжем и такой же безупречной, ледяной улыбкой. Её взгляд скользнул по мне, мгновенно оценив и отложив в сторону как нечто незначительное, и всё её внимание переключилось на Арло. Она узнала его. В её глазах вспыхнул тот особый, подобострастный блеск, который появляется у людей, сталкивающихся с реальной властью и деньгами.

— Мисс нужен гардероб для поездки, — сказал он, не утруждая себя светскими любезностями. — Повседневное. И вечернее платье. На всякий случай.

«На всякий случай». Эти слова заставили меня внутренне вздрогнуть. Какой «случай» мог быть у меня в Нью-Йорке? Ужин с его деловыми партнёрами, где я буду молчаливым украшением? Или что-то ещё? Мысли путались, но выбирать было надо.

Меня повели к стойкам с платьями. Это был лес из шифона, атласа, кружева и струящегося шёлка. Каждое платье казалось произведением искусства. Я бродила между рядами, осторожно касаясь пальцами тканей. Всё было прекрасно. И всё было «не то». Слишком откровенное, слишком скромное, слишком яркое, слишком блёклое. Я терялась. Этот мир был написан на языке, которого я не понимала. Я лишь хотела что-то, в чём не буду чувствовать себя переодетой служанкой на балу.

Я уже готова была махнуть рукой, когда его тень упала рядом. Он всё это время наблюдал, откинувшись на спинку кожаного кресла, и теперь подошёл. Без слов, он провёл рукой по вешалкам, его длинные пальцы скользнули по этикеткам и тканям с уверенностью знатока. И остановились. Он снял с вешалки платье и показал его мне.

Я повернулась и замерла. Всё вокруг — шум бутика, тихая музыка, даже моё собственное дыхание — на секунду стихло.

Оно было… идеальным. Не просто красивым. Идеальным для меня. Бордовое. Глубокий, благородный, почти винный оттенок, который не кричал, а пел тихую, мощную арию. Ткань — тяжёлый, струящийся атлас, который переливался при малейшем движении. Лиф украшал изысканный узор из крошечного бисера того же цвета, который ловил свет и рассыпался сотнями тусклых искр. Платье было с корсетом, подчёркивающим талию, без рукавов, с глубоким, но не вульгарным декольте, и длинной, ниспадающей мягкими волнами юбкой до самого пола. Оно дышало старинной элегантностью и в то же время было отчаянно современным. Оно было силой и уязвимостью одновременно.

Я посмотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком.

— Оно идеальное, — наконец выдохнула я, и мой шёпот прозвучал как молитва.

Уголок его губ криво задёргался, вытягиваясь в ту самую полуулыбку, которая могла означать что угодно — от насмешки до одобрения.

— Примерь, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала не просьба, а ожидание.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от платья. Продавщица, уловив момент, тут же материализовалась рядом и с профессиональной любезностью проводила нас к ряду примерочных — не к обычным кабинкам, а к просторной, больше похожей на будуар, с тяжёлой бархатной шторкой вместо двери, мягким пуфиком и огромным трёхстворчатым зеркалом.

Он устроился в кресле напротив, достал телефон, явно собираясь заняться делами. Его поза говорила о полном равнодушии, но я знала — он будет наблюдать. Всегда.

Я зашла за шторку, сердце бешено колотилось. Сняв его надоевшие домашние вещи, я осторожно, как святыню, надела платье. Застёгивать корсет сзади было неудобно, но я кое-как справилась. И потом… потом я подняла глаза на зеркало.

И забыла, как дышать.

Это было не просто красивое платье. Это была магия. Ткань облегала фигуру, подчёркивая каждую линию, но не стягивая. Корсет держал спину прямо, заставляя расправить плечи. Бордовый цвет делал кожу фарфоровой, а глаза — ярче. Я казалась себе не Изабеллой Конти, задолжавшей полмира, а кем-то другим. Женщиной из другого измерения, уверенной, таинственной, прекрасной. Распустив волосы, я позволила им свободно упасть на плечи, и этот небрежный контраст с элегантностью платья добавил образу что-то живое, настоящее.

Собрав всё своё мужество, я раздвинула шторку и вышла.

Он всё так же сидел, уткнувшись в телефон, его брови были сведены в лёгкую гримасу деловой концентрации. Я сделала тихий шаг, и атлас шелестнул.

Он поднял взгляд.

И замер. Совершенно. Абсолютно. Его пальцы перестали двигаться по экрану. Телефон безжизненно опустился на колени. Его глаза, эти всегда такие пронзительные, оценивающие глаза, теперь бегали по мне, но не с холодной оценкой покупателя. Они впитывали. Скользили от линии декольте, где мерцал бисер, к тонкой талии, которую обхватывал корсет, вдоль бедра, очерченного тяжёлой тканью, к полу, где ткань мягко ложилась в складки. Он смотрел на мои распущенные волосы, на моё лицо, ища в нём подтверждение тому, что видит. В его взгляде было что-то первобытное, почти шокированное. Как будто он впервые видел меня. Настоящую.

Он сглотнул. Адамово яблоко резко качнулось в горле.
— Ты… я… — его голос, обычно такой уверенный и чёткий, сорвался, стал хриплым. Он пытался подобрать слова и не находил их. Это зрелище было дороже любых комплиментов.

Потом он встал. Медленно, как хищник, срывающийся с места. Двумя длинными шагами он преодолел расстояние между нами. Его руки поднялись, но не для объятия. Он прижал меня к стене рядом с примерочной, не грубо, но с такой неотвратимой силой, что у меня перехватило дыхание. И прежде чем я успела что-то понять, его губы нашли мои.

Это не был поцелуй. Это было заявлением прав. Властным, жадным, безоговорочным. В нём была вся ярость его ревности, всё потрясение от увиденного, вся та тёмная, неуправляемая страсть, которую он так тщательно скрывал под маской холодности. Я отшатнулась, но спина уже упиралась в стену. И тогда что-то во мне ответило. Мои руки сами поднялись, мои пальцы впились в его прекрасные, растрёпанные волосы, сминая их ещё сильнее. Я отвечала на его поцелуй с той же яростью, тем же отчаянием, тем же немым вопросом: «Кто я для тебя? Что ты со мной делаешь?»

Он, не прерывая поцелуя, поднял меня. Мои ноги оторвались от пола, и он занёс меня обратно в примерочную. Шторка с глухим шуршанием закрылась за его спиной, отрезав нас от внешнего мира, от продавщиц, от зеркал, от всего. Мы были в маленьком, бархатном полумраке, и единственным звуком было наше прерывистое дыхание.

Он прижимал меня к себе, и я сквозь слои ткани почувствовала его — твёрдого, возбуждённого, требовательного. Его тело говорило за него. Его руки, большие и горячие, инстинктивно поползли вниз по моей спине, ища молнию или шнуровку этого чёртова, прекрасного платья, чтобы снять его, чтобы добраться до кожи, чтобы стереть эту красоту, которая так взбесила его, и заявить свои права на то, что под ней.

И в этот момент я нашла в себе силы. Я не оттолкнула его — у меня не было на это сил. Но моя рука легла поверх его, останавливая движение.

Он замер. Медленно, мучительно медленно, он оторвался от моих губ. Между нами повисла тонкая, блестящая нить слюны, которая тут же порвалась. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания, дыхание сбивчивым. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась борьба — между животным инстинктом и остатками рассудка.

— Ты права, — выдохнул он, и его голос был похож на скрип ржавых петель. — Не здесь.

Он отступил на шаг, опустил меня на ноги. Мои колени подкосились, и я едва удержалась, схватившись за бархатную обивку стенки. Я пыталась привести дыхание в порядок, чувствуя, как платье, такое прекрасное секунду назад, теперь стало тесным, горячим, напоминанием о том, что только что произошло.

Он выпрямился, резким, нервным жестом поправил мятую рубашку, заправил её в брюки. Провёл рукой по волосам, сделав их ещё более хаотичными. Он выглядел не как владелец империи, а как мальчишка, пойманный на краже яблок. И в этом была какая-то обескураживающая, страшная привлекательность.

— Мы берём это платье, — заявил он, и его голос снова приобрёл привычные командные нотки, но в них всё ещё слышалась хрипота.

Я улыбнулась, слабая, дрожащая улыбка. Мои губы горели.
— Но… — сказал он, и его взгляд стал пристальным, острым.

Я приподняла брови, всё ещё не в силах вымолвить ни слова.
— Но? — прошептала я.

— Но ты будешь держаться рядом со мной в этом платье, — он сделал паузу, и его глаза стали холодными, как лезвие. — Не отступая ни на шаг. Иначе я оторву руки всем, кто посмеет позволить себе посмотреть на тебя так же, как только что смотрел я.

В его словах не было шутки. Это была клятва. Мрачная, страшная и абсолютно искренняя.

Я усмехнулась, на этот раз с большей уверенностью. Моё сердце всё ещё бешено стучало, но теперь в висках заиграла кровь от дерзости.
— Ревнуешь? — спросила я, и в моём тоне прозвучал тот самый, лёгкий вызов.

Он не стал отрицать. Не стал скрываться за сарказмом. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его ответ был на удивление, шокирующе честным:
— Безумно ревную, милая.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Он сказал это просто. Как факт. Как «небо голубое» или «вода мокрая». Его ревность была такой же неотъемлемой частью его, как его сила или его деньги. И он не стыдился этого.

Я не нашла, что ответить. Я просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как по щекам разливается жар. Он, выдержав паузу, кинул на меня последний, долгий, пожирающий взгляд — от макушки до кончиков туфель, которые я даже не помнила, что надела. Потом развернулся и вышел из примерочной, откинув шторку и оставив меня одну с моим отражением, с этим платьем и с вихрем противоречивых чувств.

Шторка захлопнулась. Я услышала его удаляющиеся шаги, его низкий голос, что-то говорящий продавщице. А потом медленно, как в замедленной съёмке, опустилась на маленький бархатный табурет у зеркала.

Я сидела и смотрела на свою отражение — раскрасневшуюся, с распущенными волосами, в платье, стоившем, вероятно, больше, чем я зарабатывала за год на своей старой работе. И я пыталась набрать воздух в лёгкие. Глубоко. Медленно. Пыталась унять дрожь в руках.

И отчаянно, изо всех сил, старалась игнорировать настойчивую, унизительную, предательскую пульсацию глубоко внутри, между ног, которая напоминала о его прикосновении, о его теле, о его голосе, сказавшем «безумно ревную». Она билась в такт моему бешеному сердцу, и заглушить её было невозможно.