глава 43

Изабелла Конти

Я прижалась спиной к двери, ощущая под лопатками каждый сучок и неровность старого дуба, и медленно, как в кошмарном замедленном повторе, сползла вниз, пока холодный пол не встретил мои колени, а потом и всё тело. В пальцах, вцепившихся в собственные волосы, не было силы — лишь нервная дрожь, заставлявшая суставы бессильно разжиматься и снова сжиматься, будто я пыталась ухватиться за саму себя, чтобы не рассыпаться. Голова гудела от гулкой, оглушительной тишины, наступившей после щелчка засова. Он ушёл. Физическое присутствие его тела, заполнявшее собой всё пространство дома, его взгляд, его дыхание — всё это испарилось, оставив после себя вакуум. И в этот вакуум хлынуло облегчение. Острое, головокружительное, почти болезненное. Оно не было радостным. Это было облегчение загнанного зверя, который вырвался из капкана, но ещё не понимает, насколько сильно искалечен.

Я даже не заметила, как все эти часы, с того момента, как его тень упала на кухонный стол, моё тело существовало в режиме высочайшего напряжения. Каждая мышца была струной, каждое нервное окончание — натянутым до предела сигнальным проводом. Дыхание поверхностное, сердце — бешено колотящийся мотор, готовый сорваться с креплений. А теперь… теперь было лишь опустошение. Энергия страха, циркулировавшая во мне, резко иссякла, и я ощутила леденящую, всепроникающую слабость. В горле встал ком, горячий и неудержимый, и я начала плакать. Не рыдать, а именно плакать — тихо, почти беззвучно, пока слёзы ручьями текли по лицу, смешиваясь с пылью на полу и оставляя солёные разводы на моих руках. Это были слёзы не от одной эмоции, а от сотни, которые перемешались в невыносимый коктейль: остаточный ужас от его внезапного появления, стыд за свою собственную слабость и панику, физическая боль в местах, где он оставил свои синяки, странная, предательская ностальгия по его последнему, бережному поцелую, горечь от его признаний и от моих собственных, вырванных страхом слов, и над всем этим — всепоглощающая, парализующая растерянность. Что теперь? Как мне быть? Куда идти? Нельзя же просто взять и продолжить жить, как будто ничего не произошло. Но и жить в этом новом, искажённом мире, где он снова стал частью моей реальности, я была не готова.

Мой разум, наконец высвободившийся из ледяных тисков инстинкта выживания, начал лихорадочно работать, набрасываясь на самые мучительные вопросы. Люди не меняются. Это аксиома, которую я всегда считала истиной. Особенно такие, как он. Особенно за один вечер, за несколько поцелуев, пусть даже тех, что разбудили в памяти призраков прошлого. Это была иллюзия, ловушка для наивных. Но почему тогда… почему моё тело, моё сердце, какая-то глубинная, животная часть меня так отчаянно хотели верить в эту перемену? Почему, когда он смотрел на меня своими прежними глазами, всё внутри сжималось не от страха, а от той же старой, знакомой боли? Почему даже после того ада в лесу, после унижения и боли, я, увидев его на кухне, первым делом попыталась найти в его взгляде не монстра, а человека? Того самого человека?

И самый главный, самый неудобный вопрос, который я годами загоняла в самый дальний угол сознания, теперь встал передо мной во весь рост: почему я так скучала? Все эти три года. Почему его отсутствие было не пустотой, а раной, которая ныла и кровоточила каждый день? Почему я отталкивала всех, кто пытался приблизиться? Парней, которые были добры, внимательны, стабильны — в миллион раз лучше него с его тёмным прошлым и взрывным характером даже тогда, до всего этого кошмара. Я отвергала их улыбки, их прикосновения, их попытки пробиться сквозь стену, которую выстроила вокруг себя. Их руки казались чужими, их поцелуи — фальшивыми, их слова — пустыми. Сердце, это глупое, непослушное сердце, ныло и болело только по нему. По его грубым, сильным рукам, по его смеху, который звучал как гром среди ясного неба, по его взгляду, в котором я когда-то была целой вселенной. Почему? Неужели любовь — это такая форма зависимости, от которой нет лечения? Или это просто страх перед чем-то действительно новым, побег в знакомую боль, потому что она хоть и мучительна, но предсказуема?

Сил больше не оставалось. Я встала, опираясь на дверь, чувствуя, как дрожат ноги. Поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался гулко в пустом доме, будто я шла не по своим комнатам, а по какому-то чужому, небезопасному месту. В спальне воздух всё ещё был тяжёлым, насыщенным его запахом — леса, металла, чего-то тёмного и мужского. Мой взгляд автоматически, против моей воли, потянулся к краю кровати. Туда, где он сидел, а я стояла на коленях перед ним. Туда, где наши губы встретились в том поцелуе, который снёс все баррикады и дал ложную, опасную надежду. Обои в том месте, где моя спина ударилась о стену, казались сейчас осуждающе яркими. А потом взгляд, будто намагниченный, пополз дальше, в угол комнаты, туда, где плинтус встречался со стеной. Там, в полутени, лежал он.

Нож.

Он просто лежал. Безмолвный. Невинный на вид кусок полированной стали и дерева. Но от него веяло таким леденящим холодом, что по коже побежали мурашки. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть сухой комок в горле. Подошла медленно, как загипнотизированная. Наклонилась. Пальцы, всё ещё влажные от слёз, коснулись холодной рукояти. Я взяла его в руки.

Вес был неожиданным, неприятным, зловещим. И запах… Да, он пах. Даже сейчас, чистый, на вид. Это был не просто запах металла. Это был запах крови. Призрачный, едва уловимый, но въевшийся в самую структуру стали. Запах смерти. Не одной, а множества. Я представила, как эта холодная сталь вонзалась в плоть, разрезала ткани, останавливала жизни. Как он держал его в руках, глядя в глаза своим жертвам. Этот нож был продолжением его воли, орудием его мрачной, искажённой справедливости или просто ярости. Он был пропитан его чёрной аурой — той самой, что превратила моего Арло в незнакомого убийцу. От этой мысли по спине пробежал ледяной холод, и нож выскользнул из моих ослабевших пальцев, с глухим стуком упав на ковёр.

«Во что ввязываешься, Белла?» — прошептал мне внутренний голос, звучавший устало и безжалостно. — «Очнись. Посмотри на факты».

Он псих. Не в бытовом смысле, а в самом прямом, клиническом. Его мышление искажено, его моральный компас сломан. Он убийца. Он методично, холодно лишал жизни других людей. Маньяк? Возможно, не в классическом понимании, но разве его одержимость мной, его ревность, его вспышки ярости — не из той же оперы? Киллер. Профессионал, для которого смерть — ремесло, работа, а возможно, и удовольствие.

А ты? Кто ты на фоне этого? Обычная, хрупкая девушка. Не героиня романа, не обладающая тайными силами или невероятной стойкостью. Девушка, живущая в тихом домике на окраине, доставшемся от бабушки, который должен был стать убежищем, а стал ловушкой. Работающая в кофейне, где главные драмы — это перегоревшее молоко или капризный клиент. Читающая по вечерам книги о любви и приключениях, потому что собственная жизнь казалась слишком бледной и пустой. Разве это та, кто может противостоять такому? Разве это та, кто может его «исправить» или, что ещё безумнее, построить с ним отношения? Это не любовь. Это самоубийство. Медленное, добровольное, в розовых очках.

Я снова наклонилась. На этот раз движение было решительным, почти резким. Я схватила нож, ощущая, как холод рукояти прожигает ладонь. Не раздумывая, я подошла к окну, распахнула его настежь. Ночной воздух, пахнущий хвоей и сыростью, ворвался в комнату. Я замахнулась и изо всех сил, вложив в этот бросок весь свой страх, всю боль, всю надежду и всё разочарование, швырнула нож в темноту. Он перевернулся в воздухе, блеснув на мгновение в лунном свете, и исчез в густых зарослях папоротника и черники под окном. Раздался негромкий, глухой звук падения. Затем — тишина.

Он опасен. Не «стал», а «был» опасен всегда. Даже тогда, когда смеялся и обнимал меня. Зёрна этой тьмы были в нём всегда. Просто я отказывалась их видеть, очарованная силой, страстью, той самой интенсивностью чувств, которая теперь обернулась против меня. Возврата к прошлому нет. Есть только холодная, одинокая реальность, в которой он — убийца, а я — его потенциальная следующая жертва, или, что ещё хуже, его добровольная пленница, если дам слабину. Бросок ножа был не просто жестом. Это был акт отчаяния и, возможно, первое за долгое время по-настоящему осознанное решение. Решение пытаться защитить себя. Даже от самой себя.