глава 31

Арло Карузо

Я сидел в углу больничного ресепшена, в самом дальнем кресле, которое было скрыто от чужих глаз огромной кадкой с искусственной пальмой. В руке у меня был зажат бумажный стаканчик с крепким виски, которое я выпросил у одного из санитаров за нелепую сумму. Лёд уже растаял, превратив содержимое в мутную, тёплую воду с едким привкусом. Я пытался выпить. Делал маленькие глотки, но горло сжималось, отказываясь пропускать жидкость, будто оно понимало, что сейчас не до этого. Что единственное, что нужно заглушить, не заглотить.

Приехал мой друг. Если его можно так назвать. У нас в Нью-Йорке были деловые отношения, которые в редкие, трезвые моменты походили на дружбу. Звали его Маркус. Он узнал о случившемся — его сеть связей работала безотказно — и примчался, пытаясь поддержать. Он говорил что-то о том, что медицина здесь лучшая, что нужно держаться, что деньги решают всё. Его слова были прагматичными, мужскими, должно быть, утешительными. Но они не долетали до меня. Они разбивались о глухую, непробиваемую стену из вины и обиды, которая душила меня изнутри.

Вина была всепоглощающей. Я не должен был уходить. Ни на минуту. Даже на душ. А вдруг с ней что-то случится прямо сейчас? Аппарат запищит, сердце остановится, а врачи не успеют? Хотя я знал, что это лучшая частная клиника на Восточном побережье. Хотя я лично проверил биографии каждого хирурга и заплатил за круглосуточное дежурство двух лучших реаниматологов. Но знание не помогало. Страх был иррационален, как зверь, запертый в клетке из моих же рёбер.

И ещё — обида. Глупая, детская, ядовитая обида. Она не хотела, чтобы я был рядом. Она отвернулась от моего поцелуя. Она сказала, что не нуждается во мне. Эти слова жгли сильнее, чем весь её крик о ненависти.

Почему всё так случилось? Этот вопрос бился в висках тупой, однообразной долбёжкой. Мы были так счастливы. Нет, не «были». Я был счастлив. Я строил наш будущий дом в мыслях, прокладывал маршруты для путешествий, которые хотел показать ей, выбирал имена для детей, которые даже не были зачаты. А она? Она думала о побеге. Эта поездка в Нью-Йорк, которая должна была стать для нас новым началом, романтическим приключением, превратилась в обрыв. В пропасть, с которой рухнуло всё наше хрупкое, такое драгоценное счастье, которое, как я теперь понимал, существовало только в моей голове.

Неужели всё закончится плохо? Неужели завтра на операционном столе решится не только её судьба, но и моя? И если её судьба — смерть, то моя судьба… что? Пустота? Безумие? Кровавая баня, которую я устрою на этом этаже, а потом поверну ствол себе в рот? Мысли были хаотичными, разрушительными.

Друг заметил, что я не слушаю. Он замолчал, постучал костяшками пальцев по стеклянному столику.

— Я понимаю, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая неловкость людей, которые сталкиваются с чужим горем и не знают, что сказать.

Я вздрогнул, будто меня хлестнули. «Понимаешь?» Чёрт. Ты ничего не понимаешь. Ты не знаешь, каково это — чувствовать, как уходит под ногами земля, когда твой единственный якорь отказывается быть твоим якорем и мечтает уплыть на дно.

— Прости, — я выдохнул, поставив стаканчик. Голос мой был хриплым, чужим. — Мне правда очень важна была твоя поддержка. Я просто… задумался. Я должен идти. К ней. Она… я ей нужен.

Я произнёс эту фразу, встал и, не глядя на Маркуса, вышел из зоны ресепшена. Слова «я ей нужен» висели в воздухе жалкой, наглой ложью. Я не думал, что она в чём-то нуждается. Она хотела одного — чтобы я исчез. Но я не мог. Это было выше моих сил.

Я пошёл по длинному, ярко освещённому коридору к её палате. Шаги отдавались в тишине гулко, как приговоры. Я приоткрыл дверь. Она спала. Дыхание было ровным, чуть слышным. Лицо, обращённое к свету ночника, казалось хрупким, почти детским. Вся её злость, вся ненависть ушли, оставив лишь усталость.

Я зашёл в комнату, аккуратно, как вор, и так же тихо закрыл дверь. Снова сел на свою проклятую табуретку. Её рука лежала поверх одеяла. Я наклонился и, задержав дыхание, коснулся губами её пальцев. Кожа была прохладной. Она спала крепко, под действием лёгких седативных, и я был почти уверен, что не разбужу её.

Я сидел и смотрел. Просто смотрел. Глазами впитывая каждую черту её лица, каждый изгиб брови, ресниц. Слушал ровный, успокаивающий писк кардиомонитора, который стал саундтреком моих последних дней. И вспоминал. Наш путь. Первая встреча, её испуганные, но такие ясные глаза. Её попытки сбежать. Первый смех, который она не смогла сдержать. Первый поцелуй, который она мне позволила. Моменты, когда она забывалась и смотрела на меня так, будто я и правда был её всем.

— Я люблю тебя, — прошептал я в тишину комнаты. Шёпот был похож на молитву грешника, которому не на что надеяться.

И тогда, будто в ответ на мою мольбу, её губы шевельнулись. Сонный, нечленораздельный шёпот вырвался из её груди.

— Я тебя тоже…

Моё сердце ёкнуло, сделало дикий, ликующий скачок, будто вырвалось на свободу. Но следующий же миг вогнал его обратно, в ледяную, бездонную дыру отчаяния.

— Бабушка… — выдохнула она во сне и повернулась на бок.

Она говорила это ей. Не мне. Никогда не мне. Моё сердце, только что взлетевшее к солнцу, рухнуло и разбилось о камни реальности. Я сидел, ошеломлённый, чувствуя, как по щеке предательски катится что-то горячее. Я стёр это резким движением, разозлившись на свою слабость.

Завтра операция. Завтра решится всё. Если с ней что-то случится… Я мысленно уже видел этот коридор, залитый кровью. Я расстреляю всю хирургическую бригаду. Потом администрацию. Потом, может быть, просто начну стрелять, пока не кончатся патроны или меня не остановят. Мысль была дикой, но от этого не менее реальной.

Кстати, предателя нашли. Информация пришла от Карла утром. Это была моя любимая повариха, София. Женщина лет пятидесяти, чьи пироги Белла ела с такой охотой. Я ей так доверял, пускал на кухню, где она могла подсыпать что угодно хоть в мой кофе. А её подкупили. Конкуренты. Жалкие, ничтожные людишки, которые решили ударить по мне через неё. Через Беллу. Я отдал приказ — не трогать её. Пока. Я разберусь с ней лично, когда мы вернёмся. Если вернёмся. Она умрёт медленно. Мучительно. Я придумаю для этой твари особую казнь.

— Я вернусь, хорошо? — снова прошептала Белла во сне, и её брови сдвинулись в беспокойной гримасе.

Моё сердце сжалось так, что я аж нагнулся, скрючившись от боли. Какой же я чёртов идиот. Какой слепой, самовлюблённый кретин. Я мог дать ей видеться с бабушкой. Я мог отвезти её сам, сидеть в машине, караулить под дверью — но дать ей эти последние дни, часы, минуты. Но я не отпускал. Почему? Из-за страха? Из-за желания контролировать каждый её вздох? Из-за глупой, детской ревности к старушке, которая любила её больше жизни? Руки сами сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Её рука на одеяле дёрнулась. Пальцы сжались, будто что-то ища. Потом она медленно открыла глаза. Сонный, затуманенный взгляд на секунду остановился на потолке, потом поплыл по комнате и упал на меня. В её глазах мелькнуло что-то… тёплое? Нет. Растерянность.

— Где баб… — начала она, и голос её был хриплым от сна. Но реальность накрыла её волной, быстрой и безжалостной. Взгляд потух, стал пустым и отстранённым. Она отвернулась к стене. — Почему ты вернулся? — спросила она, глядя на обои.

— Я и не уходил, — сказал я, и мои слова прозвучали глупо даже для меня.

— А стоило бы, — бросила она в ответ, холодно, без интонации.

Я лишь горько усмехнулся и отвел взгляд в окно, в чёрную ночь. Если бы не моё запредельное терпение, если бы не её болезнь, если бы не эта хрупкость, которая делала её похожей на фарфоровую куклу, я бы… Я бы давно показал ей, что бывает с дерзкими девочками, которые играют с огнём. Я бы разорвал эту тонкую ночнушку, пригвоздил бы её к этой кровати и заставил бы забыть не только имя бабушки, но и своё собственное. Но она… она была особенной. Не игрушкой. С ней можно было только так — через это адское терпение, через эту нежность, которая разрывала меня на части.

В дверь постучали. Легко, неуверенно. Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась.

В проёме стоял тот самый парень. Майкл. Тот, что на крыльце. Моя челюсть сжалась сама собой, мышцы на скулах заиграли. Он был при параде — в чистой пижаме, причёсанный, и в руках у него был небольшой, но яркий букет полевых цветов.

Он робко шагнул внутрь, его взгляд искал Беллу за моей спиной. Я встал, одним движением преградив ему путь, полностью закрыв её из его поля зрения своим телом.

— Я просто хочу подарить цветы, — пролепетал он, слегка поднимая букет. — В знак благодарности.

Я нахмурился. Тишина в палате стала звенящей.

— За что благодарен? — спросил я. Мой голос был низким, ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие. Кулаки сжались за спиной. Я чувствовал, как адреналин ударяет в кровь, смывая всю усталость, всю горечь, оставляя только холодную, ясную ярость.

— Мне было так одиноко в этой больнице, — начал он, и в его голосе звучала наигранная, слащавая искренность. — Потом я вышел на крыльцо и увидел её. Ей тоже, видимо, было грустно, и мы, разговорившись, поняли, что у нас так много общего… и поцеловались. Я хотел поблагодарить, но она, увидев тебя, хотела уйти, и я взял её за запястье… в этот момент пришёл ты, и она ушла. А я так и не поблагодарил.

Он улыбнулся. Эта улыбка, этот взгляд, полный ложного соучастия и намёка, стали последней каплей. Мир сузился до точки. До его самодовольного лица. Разум отключился. Сработали чистейшие, отточенные годами рефлексы.

Я не думал. Я действовал. Мой кулак, собравший в себя всю боль, весь страх, всю ревность и бессилие последних дней, со всей силой вонзился ему в челюсть. Раздался приглушённый, влажный хруст. Его голова дёрнулась назад, глаза закатились. Он даже не успел вскрикнуть. Его тело, обмякшее, как тряпка, рухнуло на пол.

И тогда во мне что-то сорвалось. Все те сдержанные эмоции, вся накопленная ярость вырвались наружу единым, слепым потоком. Я набросился на него, уже лежащего, сел сверху и начал бить. Системно, методично, со всей силой, на которую был способен. Кулак обрушивался на лицо, на рёбра, на живот. Каждый удар сопровождался хриплым, звериным звуком, вырывавшимся из моей груди. Я не видел ничего, кроме этого кровавого месива под собой. Не слышал ничего, кроме глухих ударов и хруста хрящей.

Где-то на фоне, будто из-под толстого слоя воды, доносился крик Беллы. Она кричала что-то, но слова были неразборчивы. Её голос был просто ещё одним звуком в какофонии моего безумия.

Дверь распахнулась с грохотом. Ворвались врачи, санитары. Несколько пар рук ухватили меня за плечи, за руки, пытаясь оттащить. Потребовалось четверо мужчин, чтобы оторвать меня от того, что осталось от Майкла. Его, окровавленного, еле дышащего, быстро выволокли из палаты на каталке.

Я отряхнулся, сбрасывая с себя чужие руки. Дышал тяжело, грудью. Руки дрожали, но не от страха — от невыплеснутой до конца энергии. Я подошёл к двери и с силой захлопнул её, отрезав внешний мир. Повернулся.

Мои костяшки были содраны, по ним струилась кровь. Я, не глядя, вытер их о белую, стерильную простыню на краю кровати Беллы, оставив два ярких, алых пятна. Потом шагнул к ней.

Она сидела, прижавшись к изголовью, глаза были полны ужаса. Я схватил её за шею, не сжимая, но и не давая вырваться, и рывком поднял с кровати, прижав к холодной стене.

— Вот как, сучка? — прошипел я, и мой голос был хриплым от крика и ярости. — То есть я ухожу на пару минут, а ты осмеливаешься целоваться с каким-то пидарасом?

Она забилась в моих руках, её кулаки беспомощно били по моей груди, по рукам.

— Отпусти! Не могу дышать! — захлёбываясь, кричала она, её глаза были полны слёз и паники.

Я отшвырнул её назад на кровать. Она отскочила, пытаясь отползти, но я был быстрее. Я схватил её за волосы, грубо притянул к себе и, прижав лицом к матрасу, наклонился к самому её уху. Моё дыхание было горячим и неровным.

— Скажи спасибо, что ты болеешь, — прошипел я так тихо, что, наверное, только она и услышала. Каждое слово было отравленной иглой. — Иначе я бы тебя так оттрахал, что ты бы сдохла на месте. Поняла? Шлюха.

Я отпустил её волосы. Она мгновенно откатилась, поднялась на локти, обернулась ко мне. Лицо её было искажено не страхом, а какой-то дикой, невероятной обидой и гневом. Слёзы текли по её щекам ручьями.

— Ты совсем спятил?! — закричала она, и её голос сорвался на визг. — Ты реально веришь в эту чушь?! Вот так ты мне доверяешь, да?! Вот так?!

Я выпрямился во весь рост, глядя на неё сверху вниз. Всё внутри было пусто и холодно. Ярость ушла, оставив после себя лишь горький, металлический привкус полного краха.

— Да, — сказал я тихо и совершенно ровно. — Я не доверяю тебе.

Я повернулся, открыл дверь и вышел, не оглядываясь, захлопнув её за собой с таким звуком, который прозвучал в тихом коридоре как выстрел.