глава 8

Изабелла Конти

Я ворочалась на кровати, как на раскалённых углях. Непривычная мягкость матраса, шелест дорогого белья, абсолютная тишина — всё это не убаюкивало, а наоборот, держало в состоянии напряжённой, болезненной чуткости. Тело ныло от побоев и усталости, но мозг отказывался отключаться. Мысли метались по замкнутому кругу: бабушка, лекарства, этот дом, его лицо, его слова. «Пять сыновей». Эти слова отдавались ледяным эхом в груди. Я зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение, но оно лишь становилось чётче.

В конце концов, я сдалась. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, я поднялась и подошла к огромному окну. Шторы я не раздвигала, лишь прильнула щекой к прохладному стеклу, вглядываясь в темноту. Луна, почти полная, освещала ухоженную территорию: силуэты деревьев, дорожки, фонтан. И у массивных кованых ворот, за которыми угадывалась линия пустынной дороги, стояли две неподвижные фигуры. Охранники. Даже в три часа ночи. Чёткие, тёмные тени на фоне лунного света. Ни дыма сигареты, ни разговора. Просто стояли. Как статуи, охраняющие вход не в дом, а в тюрьму.

Интересно, кто он? — пронеслось у меня в голове не в первый раз. Не просто «что он за человек», а кто он в том мире, откуда берутся такие деньги, такая власть, такие охранники с пустыми, бесстрастными лицами. Профессиональный преступник? Крупный мафиози? Или что-то ещё? Его холодная красота, дисциплинированность, этот дом — всё складывалось в тревожную, неполную картину.

Жажда, внезапная и сухая, сковала горло. Воздух в комнате казался спёртым. «Воды. Надо просто попить воды», — сказала я себе, как будто это простое действие могло вернуть хоть каплю нормальности. Я на цыпочках, босиком, выскользнула из комнаты. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Коридор второго этажа тонул в глубокой, синей темноте. Только слабый свет от уличных фонарей, пробивавшийся сквозь окна на другом конце, выхватывал очертания дверей, картин на стенах. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Глухая, давящая. И вдруг мой взгляд уловил тонкую полоску жёлтого света под одной из дверей дальше по коридору. Она была приоткрыта. Он. Он до сих пор не спит? В три тридцать ночи? Что он делает?

Любопытство, осторожное и тревожное, смешалось с целью. Я пошла к лестнице, прижимаясь к стене, будто это могло сделать меня невидимой. Каждый шаг отдавался в моих ушах громче, чем он был на самом деле. Сердце глухо колотилось под рёбрами. Я добралась до начала широкой лестницы из тёмного дерева и начала медленно спускаться, цепляясь за перила.

И вдруг. Босую ногу поставила на мокрое, холодное пятно на полированной ступени — должно быть, с вечера кто-то пролил воду. Нога предательски съехала вперёд. Я ахнула, инстинктивно отпустила перила, пытаясь ухватиться за воздух, и полетела вниз. Не упала — покатилась, подскакивая на твёрдых ступенях, ударяясь локтями, коленями, бёдрами. Короткие, отрывистые вскрики вырывались из горла помимо воли: «Ах! Ай! Чёрт!»

С грохотом, который в ночной тишине прозвучал как обвал, я скатилась до самого низа и рухнула на холодный мраморный пол холла. Боль пронзила всё тело свежими, острыми иглами поверх старых синяков. Я лежала, раскинувшись, и медленно, со стоном, закрыла лицо руками. Жгучий стыд накатил волной, почти сильнее физической боли. Какой же позор. Идиотка. Не можешь даже спуститься по лестнице.

Прежде чем я успела пошевелиться, сверху донеслись быстрые, тяжёлые шаги. Не бег, а стремительная, целенаправленная ходьба. Свет в холле вспыхнул ослепительно, заставив меня зажмуриться. Сквозь прищуренные ресницы я увидела его. Он стоял на последних ступенях, замерший в странной, готовой к броску позе. И в его опущенной руке, чётко вырисовываясь на фоне тёмных брюк, был пистолет. Матово-чёрный, компактный, смертоносный.

Я вскрикнула — коротко, пронзительно, от ужаса, который мгновенно высушил горло. Это было не просто оружие. Это было прямое, безжалостное доказательство того, в какой мир я попала.

Он выдохнул. Звук был резким, полным неожиданного, сброшенного напряжения. Не глядя, почти небрежным движением он сунул пистолет за пояс брюк, скрыв его под складками рубашки. И тогда его лицо исказилось. Не страхом, а чистейшим, ядовитым раздражением. Он стремительно спустился вниз, и каждый его шаг отдавался в моём лёгком, как грохот.

— Что ты, блять, здесь делаешь? — прорычал он, не повышая голоса, но от этого его слова звучали только страшнее. Он остановился в двух шагах, его тень накрыла меня целиком. — Опять хотела сбежать?! Я что, зря слова тратил?!

Я отползла назад по холодному полу, волоча за собой ноющую ногу, и с трудом поднялась, одной рукой инстинктивно прикрывая живот, будто он мог ударить. Голос мой, когда я заговорила, дрожал от боли и от этого же раздражения, которое стало ответной, глупой защитой.

— Нет! Я просто хотела попить воды! — выпалила я, и в моём тоне прозвучала неоправданная дерзость. — В комнате нет воды!

Он смерил меня долгим, тяжёлым взглядом. Его челюсть работала. Затем он резко, почти нарочито громко, выдохнул, развернулся и зашагал в сторону кухни, его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки. Я слышала, как он открывает кран, звон стекла. Через минуту он вернулся, сунул мне в руку полный стакан холодной воды, даже не глядя, дожидается ли я.

Я выпила залпом, чувствуя, как холодная влага обжигает горло и немного проясняет голову. Потом протянула ему пустой стакан. Он взял его, поставил с глухим стуком на консоль у стены и, не говоря ни слова, схватил меня за запястье. Его хватка была железной, но не болезненной — просто абсолютной.

— Иди. — Его голос был низким и ровным, но в нём вибрировала непрощающая опасность. — И чтоб в такое время я тебя не видел и не слышал. Поняла?

Он потянул меня за собой наверх, не оглядываясь, и я, спотыкаясь, поплелась следом. Стыд и унижение горели у меня на щеках. Но в голове, поверх всего этого, чётко и ясно встала картина: пистолет в его руке. Направленный в темноту, из которой выкатилась я. Направленный на меня.

Когда мы вошли в мою комнату, и он отпустил мою руку, повернувшись к выходу, я нашла в себе силы. Голос мой звучал тихо, но уже не дрожал.

— Почему ты навёл на меня пистолет? — спросила я.

Он остановился как вкопанный. Плечи его напряглись. Медленно, очень медленно он повернулся. Его лицо в свете ночника было каменным, но в глазах плескалась та самая тёмная, бурлящая ярость, которую я видела раньше.

— Тебя это не касается, — отрезал он и сделал шаг к двери.

И тут во мне что-то сорвалось. Вся накопленная за этот бесконечный день и ночь ярость, страх, отчаяние и это дикое, несправедливое чувство, что я имею право хоть на какой-то ответ, вырвалось наружу. Я вскочила с кровати, на которую он меня буквально бросил.

— Серьёзно? Меня это не касается? — мой голос поднялся на полтона, в нём звенела истерика. — Меня чуть не застрелили! Я здесь в заложниках! Я должна, по-твоему, родить тебе детей! А я… я понятия не имею, кто ты! Как тебя зовут! И чем ты, мать твою, занимаешься, что у тебя в три ночи пистолет за поясом, а за воротами, как в казарме, охранники стоят! Кто ты?!

Он замер у двери, его спина была ко мне. Я видела, как он поднял руку и медленно, с силой провёл ладонью по лицу, по волосам. Потом повернулся. И в его глазах уже не было ярости. Было что-то другое — усталое, раздражённое, но и… заинтересованное. Он не спеша подошёл ко мне, заставляя отступать, пока мои пятки не упёрлись в край кровати. Я попыталась шмыгнуть вбок, избежать этого сокрушительного приближения, но его рука молниеносно взметнулась. Он не ударил. Он обхватил мою шею сзади, его пальцы впились в кожу у основания черепа, не причиняя боли, но полностью лишая воли к движению. Он притянул моё лицо к своему.

И поцеловал.

Это не был поцелуй. Это было вторжение. Жёсткое, безжалостное, властное. Его губы обжигали мои, он не просил — он брал. Мир вокруг рухнул и замер. Звуки исчезли. Осталось только это ощущение — жгучее, чужое, всепоглощающее. В висках застучала кровь, по щекам разлился огонь. Я не сопротивлялась. Я просто остолбенела, парализованная шоком и этим невероятным, запретным ощущением.

Он резко отстранился, как будто его тоже ударило током. Его дыхание было неровным. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его тёмно-карих глазах плясали теперь совсем другие огни — не ярость, а что-то дикое, хищное, голодное.

— Как же, сучка, меня возбуждает твой характер, — прошептал он хрипло, и в его голосе слышалась неподдельная, изумлённая злость на самого себя. Он почти швырнул меня обратно на кровать, не сильно, но так, чтобы я села. Сам тяжёло опустился в кресло рядом, откинув голову на спинку и уставившись в потолок.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Пальцы сами потянулись к губам, которые ещё пылали. Лицо горело таким стыдом, что, казалось, можно осветить комнату. И сквозь стыд, сквозь шок, пробивалось осознание: это был мой первый поцелуй. В такой ситуации. С таким человеком. Горькая, уродливая ирония судьбы сводила с ума.

Он сидел молча ещё с минуту, затем произнёс, не меняя позы, глядя куда-то в пространство над моей головой:

— Меня зовут Арло. Арло Карузо. Я профессиональный киллер. Контрактник. И мне нужен был наследник. Я искал… подходящую девушку. Долго. Но таких, как ты, я ещё не встречал. — Он наконец перевёл взгляд на меня. Его глаза были тяжёлыми, усталыми, но в них читалась странная, неотступная искренность. — Ты мне симпатична. Вынослива. Упряма. В глазах огонь ещё не погас, даже после всего. Я хочу связать свои гены с твоими. Получить красивых, умных, сильных мальчиков. Теперь всё? Удовлетворено твоё любопытство?

Я слушала с открытым от изумления ртом. Слова долетали до сознания с опозданием, как эхо из глубокого колодца. Киллер. Профессиональный киллер. Это объясняло всё. Холодность. Выправку. Пистолет. Охранников. Этот стерильный, безличный дом-крепость. Это было даже страшнее, чем мафия. Мафия — это семья, хоть и извращённая. А это… это машина. Одинокая, смертоносная машина.

— К… киллер? — наконец выдохнула я, и это слово показалось мне чужым, выдуманным, из плохого фильма.

Он коротко, без выражения, кивнул.

— Тебе не стоит об этом беспокоиться, — сказал он, и в его тоне снова появились знакомые нотки отстранённого приказа. — Ты в полной безопасности. Пока под моим контролем. И пока выполняешь свою часть договора.

Он поднялся с кресла, собираясь уйти. Но я, движимая каким-то новым, отчаянным импульсом, тоже встала. Я подошла к нему почти вплотную, заглядывая снизу вверх в его прекрасное, закрытое лицо.

— Сколько тебе лет? — прошептала я. Вопрос вылетел сам собой, абсурдный и наивный в свете только что услышанного.

Он замер. Его взгляд упал на меня, стал медленным, липким, изучающим. Он скользнул по моему лицу, остановился на моих всё ещё горящих губах, вернулся к глазам. Пауза затянулась.

— Двадцать три, — наконец ответил он. Голос его был ровным, но в нём, казалось, прозвучала тень чего-то — удивления? Раздражения? — что я спросила именно это.

Двадцать три. Всего на несколько лет старше меня. С такой жизнью. С такой профессией. С таким… одиночеством. Я опустила голову, не в силах больше выдерживать этот взгляд. Он, не сказав больше ни слова, обошёл меня и вышел из комнаты. Дверь на этот раз закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я стояла посреди роскошной, чужой комнаты, ощущая вкус его поцелуя на губах и холод правды в сердце. Потом, словно подкошенная, медленно повалилась на кровать. И в тот же миг, как только голова коснулась подушки, тёмная, беспросветная волна усталости и эмоционального истощения накрыла меня с головой. Сознание отключилось, не оставляя места ни для снов, ни для новых кошмаров. Я уснула.