глава 26

Изабелла Конти

Я упёрлась головой в его плечо, чувствуя под щекой твердые мышцы и тепло кожи. Дышала прерывисто, глубоко, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Все тело было тяжелым, разбитым, но в то же время натянутым, как струна. Внутри, в самой глубине, пульсировало теплое, липкое чувство. Он кончил в меня. Ещё одна попытка. Ещё одни ожидания и надежда. Цикл повторялся с какой-то неумолимой, жестокой настойчивостью. Надежда, страх, отчаяние, затем снова это отчаянное слияние, которое должно было что-то изменить, но лишь оставляло после себя пустоту и тошнотворную усталость.

Он повернул голову ко мне, его губы коснулись моего виска, затем он отодвинулся совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был усталым, но пронзительным.
— Ты устала, — сказал он не вопросом, а констатацией, и его губы коснулись кончика моего носа в легком, почти нежном поцелуе.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Устала — это было слишком слабое слово. Я была истощена душой и телом. Но кивок была ошибкой. Резкое движение головы нарушило хрупкое равновесие. Из глубины живота, через все тело, стремительно, неудержимо поднялась волна. Тошнота подкатила к горлу, кислая и неумолимая.

Я не успела даже предупредить. Резко, с силой, которой, казалось, во мне не осталось, я сорвалась с места и побежала, спотыкаясь, в сторону ванной комнаты. Арло пошёл следом, его быстрые, тяжелые шаги гулко отдавались в полумраке спальни.

Я успела лишь упасть на колени перед унитазом. Меня вырвало. Жестко, судорожно, пока не свело живот в болезненный спазм. Я слышала собственные хриплые звуки, чувствовала, как слезы давят на глаза от напряжения. И снова, как и в ресторане, его руки были тут. Арло держал мои волосы, оттягивая их от лица, другой рукой твердо прижимая ко лбу, будто пытаясь удержать на месте мою трепещущую, несчастную плоть.

Когда наконец все стихло, и я, обмякшая, отползла, прислонившись к холодной стене кабины, он выдохнул. Его выдох был полон не столько раздражения, сколько бессильной ярости — на ситуацию, на меня, на себя.
— Твою мать. Тебе нужно на обследование. Завтра же, — сказал он, и в его голосе звучала железная решимость, не терпящая возражений. Он говорил не как любовник, а как командир, отдающий приказ.

Я, все еще не в силах нормально дышать, слабо покачала головой.
— Со мной всё... — хотела сказать я, попытавшись отмахнуться, найти хоть какое-то оправдание своему состоянию. Но мир вокруг поплыл. Звук его голоса стал отдаленным, будто доносился из-под толстой воды. Тени по краям зрения сгустились в черные бархатные шторы. Перед глазами стало темнеть, быстро и неотвратимо.

Я перестала что-либо чувствовать. Последним осознанным ощущением был резкий толчок, сильные руки, которые подхватили меня под колени и за спину. Только почувствовала, что Арло взял меня на руки. И тогда, сквозь нарастающий гул в ушах, пробился его голос. Не приглушенный, не сдержанный. А громкий, хриплый, полный паники, которую я никогда от него не слышала.
— Белла! — кричал он, и его крик резанул по омертвевшему сознанию.

Я не отвечала. Тело было ватным, мысли — расплывчатыми. Я ощущала легкие хлопки по щеке. Он стал хлопать мне по щекам, сначала легко, потом сильнее, пытаясь вернуть меня.
— Дыши, чёрт возьми! Белла, смотри на меня!

Потом был резкий, обжигающий контраст. Холодная вода брызнула на меня, на лицо, на шею. Я ахнула, дернулась, и сознание, будто вынырнув из ледяной бездны, вернулось ко мне. Я закашлялась, открыла глаза. Надо мной склонилось его лицо. Он смотрел на меня с яростью и с сожалением. Ярость была направлена не на меня, а на обстоятельства, на его собственную беспомощность. Сожаление — на то, что дошло до этого.

— Я же говорил. Ты не в состоянии, — сказал он сквозь стиснутые зубы, но его руки, вытиравшие мое лицо полотенцем, смоченным в той же холодной воде, были удивительно нежны. Он умыл меня, осторожно промокнул кожу, словно я была хрупкой фарфоровой куклой. Потом, не спрашивая, взял меня на руки и вернулся вместе со мной в комнату.

Он положил меня на кровать и, молча, с сосредоточенным видом, стал одевать. Сначала на себя натянул спортивные штаны, затем, бережно приподнимая меня, облачил в мягкую, просторную мою ночнушку. В его движениях не было страсти, только практичная, почти отстраненная забота.

— Я хочу в душ, — сказала я тихо, когда он застегивал последнюю пуговицу на моей груди. Мне хотелось смыть с себя все: липкий пот, запах болезни, остатки его семени, это гнетущее ощущение бессилия.

Он кивнул, не споря, и, взяв меня на руки снова, словно я была совершенно беспомощным существом, отправился в душ. Он посадил меня на скамейку, отрегулировал воду и помог мне помыться. Его прикосновения были эффективными, быстрыми, но не интимными. Он мыл меня, как ребенка, как пациента, которому нельзя доверить даже это. Это было одновременно унизительно и… безопасно.

Спустя час мы лежали в новой, заправленной кровати. Чистые простыни пахли свежестью, но мое тело не ощущало комфорта. Живот крутило тугими, неприятными спазмами. Слабость была невыносимой, она проникала в кости, делая каждое движение мучительным.

Он лег рядом, осторожно, будто боясь меня побеспокоить. Его рука легла на мой живот, большой палец начал медленно водить круги, пытаясь успокоить спазмы.
— Спи, милашка. Завтра пойдём обследуемся, — сказал он, и его голос в темноте звучал приглушенно, устало. Он осторожно обнял меня, притянул к себе, и в этом движении была та самая потребность в близости, что прорывалась сквозь все его суровые маски.

Я обняла его в ответ, прижавшись к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. И в этой тишине, в этой ложной безопасности, нашла в себе силы снова поднять самый болезненный вопрос. Я прошептала ему прямо в кожу на груди, так тихо, что это было почти не слышно:
— Прошу, Арло... дай мне поговорить с бабушкой.

Его тело мгновенно напряглось. Рука на моем животе замерла. Он сглотнул, и я услышала, как сработало его горло. Он не ответил. Его молчание было гуще и тяжелее любой тьмы в этой комнате.

— Прошу, — повторила я, уже громче, и в моем голосе зазвучали слезы, которые я пыталась сдержать.

Он покачал головой, резко, почти машинально. Отказ.
— Почему? — выдохнула я, и это был уже не вопрос, а стон, полный боли и недоумения.

Он нервно выдохнул, и его рука сжала мое плечо чуть сильнее, чем нужно.
— Потому что я так сказал, — грубо ответил он, и в его тоне вновь зазвучали те самые, казалось, забытые нотки властного, не терпящего возражений хозяина.

Его холод задел меня, и я отодвинулась от него в постели, высвобождая плечо. Между нами возникла щель, наполненная ледяным воздухом непонимания и обиды. В горле застрял ком, такой огромный, что мешал дышать.

Он, кажется, мгновенно осознал свою ошибку. Его голос смягчился, стал виноватым.
— Прости. Я не хотел так грубо.

Он потянулся ко мне, захотел подвинуть меня к себе обратно, вернуть в объятия, стереть этот инцидент. Но его прикосновение стало последней каплей.

Но я дёрнула руку и резко отодвинулась к самому краю кровати, развернувшись к нему лицом. Вся накопившаяся усталость, боль, страх и тоска вырвались наружу в одном яростном потоке.
— Хватит, Арло! — мой голос сорвался на крик, хриплый и надрывный. — Хватит постоянно просить прощения и снова и снова ранить меня! Ты думаешь, что «прости» стирает всё? Нет! Я буду ненавидеть тебя, если ты будешь заставлять меня забыть бабушку! Этого не случится, слышишь?! Я уйду к ней при первой же возможности!

Он не стал спорить, не стал пытаться меня удержать силой. Он просто выдохнул, долго и тяжело, и повернулся на спину, закинув руки за голову. Его профиль в свете уличных фонарей, падающем из окна, был непроницаем.
— Не уйдёшь, — сказал он просто, с леденящей уверенностью, как будто констатировал закон природы.

Его спокойствие, эта абсолютная уверенность в моей зависимости взбесили меня еще больше. Я истерично рассмеялась, и смех этот был похож на рыдание.
— Не уйду? Ещё как уйду. Вот рожу тебе этого грёбаного сына, как ты хочешь, и уйду. По контракту же, да? — сказала я, и мое тело тряслось от нервной дрожи, от ненависти к нему, к себе, к этой ситуации.

Он даже не повернул головы. Сжал губы в тонкую белую полоску и кивнул, будто соглашаясь с моим бредом.
— Тебе не к кому идти, — сказал он тем же плоским, безжизненным тоном, перечеркивая все мои слова одним предложением.

Это было уже слишком. Разум отключился. Мой кулак, слабый, но заряженный всей моей яростью, прилетел ему в оголенный торс. Удар вышел жалким, но он прозвучал громко в тишине комнаты.
— Хватит нести чушь! — закричала я, садясь на кровати. — Сказала же! Уйду к бабушке!

И тогда он произнес это. Не повышая голоса, без злобы, почти без эмоций. Словно сообщал прогноз погоды. Но каждое слово было ледяной иглой, вонзающейся прямо в сердце.

— Её нет.

Мир остановился. Звук затих. Дыхание перехватило. Я замерла. Всё внутри оборвалось и рухнуло в какую-то бездонную, немую пустоту. В тело ударил холод, пронзительный и абсолютный, будто меня окунули в ледяную воду. В ушах зазвенело высоко и пронзительно, заглушая все остальные звуки.

Я не поняла. Не могла понять. Мозг отказывался обрабатывать информацию.
— Ч… Что? — мой собственный голос показался мне чужим, тонким, доносящимся издалека. — Что ты сказал? — прошептала я, уже догадываясь, уже боясь услышать подтверждение.

Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было злорадства, не было торжества. Только тяжелая, неподдельная усталость и что-то похожее на боль. Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда, и произнес то, что навсегда изменило мой мир, разбив его на осколки.

— Твоей бабушки не стало. Её не удалось спасти...