глава 38

Арло Карузо

Я нёс её через лес, и этот путь казался бесконечным. В ушах стоял душераздирающий ад из двух звуков: монотонного, всепроникающего шелеста дождя и её тихого, но безостановочного рёва. Это не были рыдания — это был низкий, животный стон, вырывавшийся из самого нутра, с каждой тряской, с каждым моим неловким шагом. Он вибрировал у меня в груди, отдаваясь неприятным эхом. Мои пальцы, впившиеся в её мокрую, холодную кожу, предательски дрожали. Не было ткани, которая смягчала бы контакт — только скользкая от дождя и грязи плоть. Я сжимал их сильнее, но дрожь шла изнутри, из какого-то сломанного маховика внутри меня. От чего? От холода? От усталости? Или от того, что я нёс в руках абсолютно голое, беззащитное и искалеченное доказательство своего падения? Я не знал. И не хотел знать.

Я поскользнулся на скользкой, обнажённой корневище, и тело резко наклонилось вперёд. Инстинктивно я выбросил свободную руку, упёрся ладонью в шершавый, мокрый ствол сосны. Удержался. Но Изабелла, которую я держал на руках, с тихим стоном ударилась спиной о то же дерево. Голая кожа встретилась с грубой корой. Её тело болезненно дёрнулось, стон оборвался, сменившись резким, беззвучным выдохом. Я почувствовал, как она вся сжалась от боли, пытаясь инстинктивно прикрыться, но её руки были беспомощно прижаты между нашими телами. Что-то острое и гадкое кольнуло меня под рёбра. Я грубо оттолкнулся от дерева, будто оно было виновато, и, не глядя на неё, зашагал дальше, стараясь идти ровнее.

Тишина между нами стала ещё более звенящей. Чтобы разорвать её, чтобы заглушить этот внутренний гул, я проговорил, глядя прямо перед собой в мокрую тьму:
— Обязательно было убегать в лес? Могла бы и по дороге побежать. Глупая.

Голос мой прозвучал странно — устало, почти бытово, будто я упрекал её за разбитую чашку, а не комментировал её отчаянную попытку спастись от меня, абсолютно голую и обезумевшую от страха. И при этом я нёс её теперь предельно аккуратно, почти бережно, обходя кочки и ямы, стараясь не трясти. Мои ладони жгло от контакта с её холодной кожей, от осознания полной её наготы. Это диссонанс — жестокость минуту назад и эта вымученная осторожность сейчас — сводил меня с ума. Кто я, чёрт возьми, такой? Садист, превращающийся в сиделку?

Мы выбрались на обочину дороги. Серый, предрассветный свет начинал размывать кромешную тьму. Холодный воздух обжёг её мокрое тело, и она снова содрогнулась, уже не от рыданий, а от конвульсивной дрожи. Моя машина, чёрный внедорожник, стояла там, где я её оставил, в кустах, в полукилометре от кофейни. Она выглядела как обычная машина. Не как транспорт маньяка. Я пошёл к ней, и её вес в моих руках, её обнажённость, которую нечем было прикрыть, вдруг показались невыносимыми.

— Нет, Арло, — её голос, слабый и хриплый, прозвучал прямо у моей груди. Она пыталась прикрыть грудь согнутой рукой. — Я пойду сама. Я… я истекаю кровью. Испачкаю всё.

Я остановился и наконец посмотрел на неё. Она была покрыта грязью, синяками, свежими царапинами от веток и тёмными подтёками крови, стекавшими по внутренней стороне бёдер. На её теле не было ни клочка ткани. Только грязь, кровь и следы моих рук. Она смотрела на меня снизу вверх, её огромные, по-детски испуганные глаза были полны… вины? Не ненависти, не ярости, не отвращения, которые я заслужил и которых почти жаждал. А вины и стыда. Будто её нагота была её провинностью, её позором, которым она причиняет мне неудобство.

Что, чёрт побери, с ней не так? Ей было плевать, что я только что изнасиловал её в грязной луже и оставил голой? Где её крики, её проклятия, её попытки ударить меня? Почему я, чудовище, чувствую себя так, будто наступил щенку на лапу, а она, жертва, смотрит на меня глазами провинившегося ребёнка, пытаясь прикрыть своё тело? Эта перевёрнутая реальность бесила меня пуще всего.

— Мне не нужны проблемы, — отрезал я, и голос прозвучал резче, чем я планировал. — Мало ли кто тебя по дороге увидит в таком виде. Или ты хочешь, чтобы тебя подобрал первый встречный в том, в чём мать родила? Сейчас на дороге не самый лучший народ крутится.

Я не отпустил её. Подошёл к машине, одной рукой, неловко, открыл дверь переднего пассажирского сиденья. Кожа сиденья холодно блеснула в полумраке. Я усадил её. Она втянула воздух сквозь зубы, резко, болезненно, когда голая, испачканная кровью и грязью кожа коснулась холодной кожи салона. Её лицо исказила гримаса агонии и стыда. Она попыталась сжаться в комок, прикрыть себя. Я сжал челюсть так, что кости затрещали. В голове пронеслась ясная, отвратительная мысль: Какое же я, в самом деле, животное. Но следом, будто щит, поднялось другое: Она сама виновата. Довела. Не надо было…

Я хлопнул дверью, обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Рев мотора заглушил на секунду тяжёлую тишину в салоне. Я тронулся, и свет фар разрезал предрассветную мглу.

Всю дорогу она молчала. Не смотрела на меня. Сидела, скорчившись, прижав колени к груди, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше, спрятать своё тело. Но это было бесполезно. Предрассветный свет и свет приборной панели выхватывали из темноты контуры её плеч, изгиб позвоночника, грязь на коже. Мелкая, частая дрожь сотрясала её. Ей было холодно до костей. Холодно от шока, от потери крови, от влажной наготы в промозглом салоне. Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел это: её съёжившуюся фигуру, побелевшие костяшки пальцев, впившихся в её же собственные плечи. Какое-то время я боролся с собой. Включать обогрев — это был бы знак заботы. Слабость. Но вид её дрожи, неконтролируемой, физиологической, и этот непристойный образ голой, трясущейся женщины в моей машине, в конце концов победил. Я с раздражением щёлкнул переключателем, и тёплый поток воздуха хлынул ей на ноги, а затем заполнил салон.

Как же это, чёрт возьми, глупо и пошло. Насиловать, раздевать догола, а потом спасать от переохлаждения. Греть в машине. Спасать от последствий собственного же насилия. Я спасал её от самого себя, и в этой абсурдности была какая-то извращённая, горькая ирония.

Тишину в машине нарушил её голос, тихий, но чёткий:
— Это ты тот… убийца, по которому все говорят?

Я не стал отнекиваться. Что было то было. Я кивнул, глядя на дорогу.
— Да.

Она сглотнула. Звук был громким в тишине салона.
— Почему ты стал таким? — спросила она, и в голосе не было упрёка, только усталое, страдальческое недоумение. — И зачем спустя три года пришёл? Почему не… не сделал этого раньше?

Последний вопрос повис в воздухе, отвратительный и логичный одновременно. Она спрашивала не о насилии как таковом, а о его отсрочке. Как будто это было неизбежным злом, которое можно было применить в любой момент.

Моё раздражение, и без того клокотавшее у поверхности, вырвалось наружу. Её вопросы, её попытка понять, её пассивное принятие, даже сейчас, когда она сидела передо мной голая и окровавленная, — всё это било по моим нервам.
— Хватит задавать вопросы, — прошипел я, бросая на неё быстрый, злой взгляд. — Иначе выброшу тебя тут, посреди дороги. В чём есть. Ищи тогда своих спасителей.

Она съёжилась ещё сильнее, будто от удара, и замолчала, уткнувшись лбом в согнутые колени. Я вернул взгляд на дорогу, но уже не мог отвлечься. Я посмотрел на неё пристальнее, при свете приборной панели. То, что я увидел, заставило кровь похолодеть в жилах.

Её голая кожа, которую я видел повсюду, была испещрена не только грязью. Тёмные, липкие пятна крови проступали на бёдрах, стекали по ногам, смешиваясь с грязью на коврике. Но хуже всего было её лицо и общее состояние. Она не просто была бледной. Она была пепельной, восковой, как у покойника. Губы потеряли всякий цвет. Даже под грязью и слезами была видна эта смертельная белизна. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и слишком частым. Дрожь внезапно прекратилась, сменившись опасной расслабленностью.

Чёрт. Чёрт! Она не просто истекала кровью. Она теряла её в опасных количествах. Шок, внутренние повреждения — я даже думать об этом не хотел, но реальность врезалась в меня с пугающей ясностью. Я давил на газ, машина рванула вперёд по пустой дороге. Нужно было ехать не к её дому, а в больницу. Но мысль о больнице, о вопросах, о полиции, о том, что её привезут в таком виде… Нет. Не могло быть и речи.

Я снова глянул на неё, пытаясь оценить её состояние. И в этот момент её тело внезапно полностью обмякло. Голова бессильно откинулась на подголовник. Руки соскользнули с колен и повисли вдоль тела, обнажая ещё больше. Мелкая дрожь прекратилась, сменившись пугающей, уязвимой неподвижностью голого человека.

— Изабелла? — позвал я, и в собственном голосе услышал что-то чужое, почти паническое.

Ответа не было. Только тихий свист дыхания между полуоткрытых бледных губ. Она потеряла сознание, лежащая на сиденье моей машины абсолютно нагой, истекающая кровью, и я был единственным, кто мог что-то сделать. И единственным, кто довёл её до этого состояния.