глава 40

Изабелла Конти

Тишина в доме была абсолютной, гнетущей, нарушаемой лишь скрипом старых половиц и отдалённым шумом леса за стенами. Я выписылась. Процедура была формальностью — подписать бумаги, кивнуть на наставления врача о покое. Они смотрели на меня с жалостью, смешанной с профессиональным любопытством. «Падения» с такими последствиями в частных домах на окраине — история для полицейских протоколов. Я молчала. Молчала в такси, молчала, пока машина петляла по знакомой грунтовой дороге, молчала, когда ключ с дрожью в руках наконец щёлкнул в замке тяжёлой дубовой двери.

Телефон разрывал тишину, казавшуюся теперь слишком хрупкой. Лия. Её имя светилось на экране, настойчивое и родное. Она звонила уже в который раз, её голос в голосовых сообщениях звучал всё более встревоженно: «Белла, ты где? Что случилось? Почему не берёшь трубку? На работе паника, ты не выходила на связь три дня!» Я сглотнула ком, подкативший к горлу. Лие я слала короткие, невнятные смс: «Заболела. Сильно. Не беспокой. Выйду — позвоню». На работе, своему шефу, я сочинила историю про аварию, мелкое ДТП, сотрясение и необходимость отлежаться. Голос звучал чужим, плоским, когда я диктовала это в голосовое сообщение. Ложь давалась неестественно тяжело, будто каждый звук нужно было выдавливать из себя клещами.

Я сидела на широком диване в своей гостиной, поджав ноги, и медленно, детально осматривала комнату. Высокие потолки, балки, камин, в котором не топили с прошлой зимы, большие окна, за которыми темнел подступающий лес… Знакомый, любимый когда-то интерьер теперь выглядел как ловушка. Каждый тёмный угол, каждая плотная портьера таили в себе угрозу. Взгляд автоматически выискивал несоответствия. Сдвинутый на миллиметр коврик у камина? Нет. Иначе лежащая книга на полке? Нет. Он не приходил сюда? Нет, не мог. Но эта мысль не приносила облегчения, потому что тут же рождала следующую, леденящую: а может, был? Может, ждал в темноте, пока я лежала в больнице, проникал внутрь, бродил по комнатам, касался моих вещей? Я вскочила с дивана и начала метаться, проверяя окна на первом этаже, парадную дверь, чёрный ход, ведущий в сад. Мои пальцы дрожали, когда я проверяла замки в пятый, в десятый раз. Он псих. Он реально, окончательно и бесповоротно болен. Эта болезнь была страшнее любой физической раны. Она разъела того человека, которого я знала, оставив после себя только холодную, расчётливую жестокость, обёрнутую в знакомые черты лица.

И тогда, как всегда, пришёл самый мучительный вопрос, пронзающий виной острее любого лезвия: что с ним стало? Неужели он стал таким из-за меня? Из-за той ночи в больнице три года назад, когда всё между нами разорвалось, когда слова, которые мы сказали друг другу в стерильной тишине палаты, оказались последними? Этот вопрос грыз изнутри, превращая страх в невыносимую смесь ужаса и ответственности.

Резкий, настойчивый стук в парадную дверь, гулко отдавшийся по всему первому этажу, заставил меня вздрогнуть так, что зубы стукнули друг о друга. Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что больно отдало в свежие швы. Каждое биение кричало: «ОН!» Я встала, ноги были ватными, непослушными. Я подошла к двери, прижалась лбом к холодному дубу, пытаясь унять дрожь. Через широкий дверной глазок, вставленный в толстое дерево, увидела не его. Какой-то парень, молодой, в куртке курьера, с большим букетом роз в руках. Незнакомое лицо, подсвеченное тусклым светом крыльца. Сбитое с толку, я медленно, с предосторожностью, открыла дверь, оставив цепочку.

— Изабелла Конти? — спросил парень, улыбаясь простодушной улыбкой.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Вам доставка. Приятного вечера!
Он протянул мне букет через щель. Я автоматически взяла его. Парень развернулся и быстро зашагал по гравийной дорожке к ждущей на обочине машине. Я осталась стоять в дверном проёме, в полном ступоре, сжимая в руках прохладные стебли и бархатные лепестки. Розы. Алые, почти черные в свете уличного фонаря у калитки. Кто? Лия? Нет, она бы позвонила. Коллеги? Маловероятно. Дом был моим убежищем, сюда редко кто приезжал.

Задвинув цепочку и захлопнув массивную дверь на все замки и засов, я прислонилась к ней спиной, прислушиваясь. Тишина. Только ветер завывал в печной трубе. Потом, осторожно, как будто букет мог взорваться, понесла его на кухню, под свет лампы над столом. Запах — густой, сладкий, приторный — ударил в нос, перебивая привычные ароматы дома — воска, дерева и сухих трав. Я судорожно начала искать карточку, открытку, любую записку. Пальцы рыскали среди зелени и шипов, пока не нащупали маленький, плотный конверт. Вытащила. На неровном, будто оторванном крае бумаги был выведен чёткий, удивительно красивый мужской почерк, который я никогда раньше не видела:

«С выздоровлением, принцесса»

Я нахмурилась, перевернула бумажку. Ничего. Ни подписи, ни намёка. Чувство тревоги не ушло, а сменилось смутным, неприятным недоумением. «Принцесса»… это звучало как-то… нарочито, игриво-зловеще. В этот момент на кухню упала резкая, быстро промелькнувшая тень, скользнув по стене и столу. Я взвизгнула и резко подняла голову к большому окну над раковиной. Там была лишь темнота ночного леса и отражение моё, перекошенное от страха. Наверное, пролетела большая птица — сова или филин. Или ветка качнулась. Просто нервы. Просто паранойя, усугублённая полной изоляцией. Ближайшие соседи были за километр.

Я сунула цветы в первую попавшуюся высокую вазу, даже не распаковав, и быстро ушла из кухни, как будто от них исходила опасность. Мне нужно было хоть как-то прийти в себя. Я поднялась по лестнице в свою спальню, с трудом, будто против сильного течения, переоделась в старую, мягкую пижаму — она пахла домом, безопасностью, которой не было. Потом повалилась на большую кровать, уткнувшись лицом в подушку, стараясь заглушить хаос мыслей. Тело ныло, швы под бинтами саднили. Но сильнее физической боли была боль душевная — растерянность, вина и этот всепоглощающий страх, который теперь стал постоянным фоном жизни.

Блин, воды хочу, — пронеслось в голове сухой, бытовой мыслью, вырывающей из порочного круга размышлений.

Я встала, потерлась виски, и спустилась вниз. Деревянные ступени скрипели под ногами, как всегда, но теперь каждый звук заставлял меня замирать. Гостиная была погружена в полумрак, освещённая только слабым светом, льющимся из кухни. Я зашла на кухню, направилась к крану.

И вздрогнула так, что кружка выпала у меня из рук и с грохотом покатилась по каменному полу. Я чуть не закричала, но звук застрял в горле, перекрытый ледяным ужасом.

У стола, спиной к окну, стоял он. В его длинных пальцах вертелась та самая маленькая записка.

— «С выздоровлением, принцесса»? — он медленно, с нарочитой задумчивостью прочёл вслух, потом поднял на меня взгляд. В его глазах не было ничего, кроме холодной, язвительной усмешки. — Что за ваниль. Сладко. Приторно.

Моё лицо мгновенно потеряло последние капли крови. Что, чёрт возьми… Он… Тут… Как?! Дверь была заперта! Окна закрыты! Мой мозг отказывался обрабатывать информацию, цепляясь за нелепые детали: он был в той же тёмной куртке, волосы слегка растрёпаны, как будто он только что вышел из леса, который начинался прямо за моим забором.

Он сделал ленивый шаг вперёд, от стола. Я инстинктивно отшатнулась, спиной наткнувшись на край кухонной столешницы. Отступать дальше было некуда.

Он усмехнулся, этот звук был похож на скрип ржавого металла. Затем его взгляд скользнул к вазе с розами. Он подошёл, взял букет одной рукой, сжал его так, что шипы впились в кожу, но он, казалось, не чувствовал боли. Потом с грубой, почти нечеловеческой силой швырнул цветы через всё помещение в стоящее в углу мусорное ведро. Стебли хрустнули, лепестки осыпались дождём на каменную плитку.

Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была реальной, отвлекающей. Я не должна была паниковать. Не должна.

— Как ты? — он снова приблизился, его голос был низким, нарочито спокойным. — Выздоровела? Встала на ноги, принцесса?

Я не ответила. Не смогла бы, даже если бы попыталась. Горло было сжато тисками.

Его свободная рука (та, что не держала злосчастную записку) скользнула к поясу. Мой взгляд прилип к этому движению. Металл блеснул при свете лампы. Не пистолет. Нож. Короткий, с узким, отточенным клинком, который я уже видела раньше — в свете фар, в лесу.

Сердце забилось с такой бешеной силой, что я почувствовала головокружение. Но ноги словно вросли в пол. Бежать? Куда? Наверх? Он перережет путь. На улицу, в тёмный лес? Это было бы для него идеальной охотничьей угодой.

Он подошёл вплотную. Запах его — холодный воздух, металл, что-то ещё, тёмное и незнакомое — смешался со сладковатым ароматом разбросанных роз. Лезвие ножа поднялось. Он не торопился. Острие коснулось ткани моей пижамы, чуть ниже ключицы. Я чувствовала его холодок даже сквозь материал. Лезвие поехало вниз, медленно, аккуратно разрезая воздух, скользя по пуговицам, не нажимая, но обещая.

— Раздевайся, принцесса, — скомандовал он, и в его голосе снова мелькнула та же ядовитая усмешка, отсылка к анонимной записке.

Я подняла глаза, заставив себя встретиться с его взглядом. Мы замерли в этой немой схватке. И в его глазах, в этих бездонных, тёмных озёрах, не было ничего знакомого. Ни намёка на того человека, которого я когда-то знала. Тот человек умер, растворился, и на его месте стояло нечто совершенно иное, чужеродное и смертоносное. Попытки найти в этом чудовище черты прошлого были безумием, опасной игрой, на которую у меня не оставалось сил.

Он резким, почти небрежным движением откинул нож на деревянный кухонный стол. Звякнув, тот замер рядом с вазой.

— Тебе не страшно? — спросил он, и в его интонации впервые за весь вечер прозвучало что-то, кроме насмешки. Что-то вроде искреннего, жестокого любопытства. — Не страшно, что я собираюсь снова пользоваться тобой? Что сейчас повторится то, что было в лесу? Только здесь, в твоём доме, в твоей постели? В местах, которые были твоими?

Я опустила голову, смотря на его грубые ботинки на моём чистом полу. Волна отчаяния накатила с такой силой, что на мгновение затмила страх. Что я могла противопоставить этой силе? Сопротивление? Оно только разожжёт его ярость. Мольбы? Он будет получать от этого удовольствие. Внутри меня что-то надломилось, сдалось. Но не совсем. Глубоко внизу, под грудой обломков, теплился крошечный, рациональный, ледяной огонёк. Огонёк выживания.

— Если это делает тебя сильнее… или лучше… — мой голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом. Я заставила себя поднять голову и снова посмотреть на него. — Насилуй. Делай как считаешь нужным.

Его брови почти незаметно поползли вверх. В его тёмных глазах мелькнула искорка неподдельного изумления. Он явно ожидал слёз, истерики, борьбы. Не этого странного, опустошённого принятия. Его рука резко вытянулась, тяжёлая ладонь легла мне на плечо и с силой толкнула меня к стене. Спина ударилась о штукатурку.

— От кого цветы? — прорычал он, и теперь его глаза горели уже знакомым, диким огнём. Но в нём было не только бешенство. Было что-то ещё. Что-то настойчивое, почти… одержимое. То ли злость, то ли… ревность. Немыслимая, искажённая ревность.

Я сглотнула, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в плечо.
— Какая разница? — выдохнула я.

Его реакция была мгновенной. Он встряхнул меня так, что голова откинулась назад и ударилась о стену. Звёзды брызнули в глазах.
— От кого, блять, эти блядские цветы?! — его крик оглушил тишину дома. — С кем ты трахаешься, а?! Кто он?! Кто смеет присылать тебе здесь, у меня под носом, такие дурацкие, слащавые послания?!

Адреналин прорвал оцепенение. Я рванулась, с силой оттолкнувшись от него, и побежала. Не к выходу — это было безумием. Наверх, в спальню, где был телефон, где, может быть, можно было забаррикадироваться. Мои босые ноги шлёпали по деревянным ступеням. Я слышала его тяжёлые, быстрые шаги сзади. Он настиг меня на площадке второго этажа. Сильный удар в спину, и я рухнула на пол, больно ударившись локтем.

— Я не знаю, кто он! — закричала я, задирая голову, пытаясь отползти. — И не с кем я не трахаюсь! Ни с кем!

Он что-то кричал в ответ, стоя надо мной, его фигура заслоняла свет из прихожей. Но я уже почти не слышала слов. Я смотрела в его лицо, искажённое гневом, и видела только чужого, опасного человека. Но в голове, поверх ужаса, складывался план. Страшный, отчаянный, единственный. Я не могла победить его силой. Не могла убежать прямо сейчас — он был быстрее, сильнее, и он знал эти места лучше меня. Оставалось одно — игра. Самая опасная игра. Использовать то, что он, кажется, ещё чувствовал — это болезненное, извращённое чувство собственности, эту ревность. Дать ему то, чего он, возможно, жаждал на каком-то извращённом уровне, даже сам того не понимая — не просто обладание телом, а иллюзию власти над моей волей, над моими чувствами. Заставить его поверить, что он может не только взять силой, но и получить что-то добровольно. Опустить его бдительность. И тогда, когда он впустит меня чуть ближе, когда расслабится, поверив в свою победу… найти слабину и бежать. Не в ближайший город, а очень далеко. Сменить имя, исчезнуть. Это требовало жертвы — временем, телом, душевными силами. Риск был чудовищным. Но альтернатива — быть сломанной вещью в его коллекции — была хуже.

Он наклонился, его рука снова потянулась ко мне, чтобы схватить за волосы. И я сделала первый шаг в этой игре. Шаг в пропасть. Резко, вопреки всему инстинкту самосохранения, я поднялась на колени, взметнула руки, обвила его шею и впилась губами в его губы. Спустя три года ненависти, боли, разлуки, криков, слёз и крови. Его губы были холодными и неподатливыми. Он замер, абсолютно ошеломлённый, тело напряглось как струна. Прошла вечность, длиною в удар сердца. Потом его тело дрогнуло. Его рука — та самая, что только что толкала и трясла — медленно, почти неуверенно поднялась и легла мне на шею, ладонью к коже. Не чтобы задушить. Чтобы притянуть ближе. И потом он ответил. Его поцелуй изменился, стал глубже, отчаяннее, в нём прорвалось что-то запредельное, дикое и неконтролируемое.

В голове, холодно и чётко, как приговор, отчеканилась окончательная мысль, единственный спасительный план: Буду делать всё, чтобы снова влюбить его в себя. Или, вернее, заставить его поверить, что он влюблён, что он победил. И когда он доверится, когда расслабится, я убегу. Только так я смогу спастись. Просто нужно пожертвовать временем.