глава 32

Арло Карузо

Я сидел на кожаном диване в самом тёмном углу VIP-ложи, отгороженной от остального безумия тонкой, но непроницаемой бархатной верёвкой. В руке у меня зажат тяжёлый хрустальный стакан, который я выменял у официанта на пачку наличных, чтобы не пить из пошлых стопок. Виски — выдержанный, дорогой, односолодовый — лился прямо из горла. Я не чувствовал ни вкуса торфа, ни послевкусия дуба, ни лёгкого дымка. Чувствовалась только обжигающая жидкость, которая должна была выжечь изнутри всё: образ её глаз, звук её голоса, её слова «Я тебя тоже…», сказанные не мне.

Играла громкая, давящая музыка. Басы били прямо в грудную клетку, заставляя вибрировать внутренности. Световые пушки резали клубящийся дым разноцветными лучами, выхватывая из темноты мелькающие тела. Танцевали подростки. Нет, не подростки — просто молодые. Беззаботные. С размазанным макияжем, со смехом, который тонул в рёве синтезаторов. Они тёрлись друг о друга, целовались, пили из общих бутылок. Их мир был простым: здесь и сейчас, удовольствие, импульс. Мой мир сузился до размера этого стакана и той чёрной дыры в груди, которая, казалось, вот-вот поглотит меня целиком.

Я приехал в этот клуб, потому что это было логично. Потому что здесь можно было раствориться, исчезнуть, стать просто ещё одним телом в толпе. Я набухался. До последней ниточки, до состояния, когда пол под ногами перестал быть устойчивым, а границы предметов расплылись. Я хотел забыться. Выключить мозг, который безостановочно, как заезженная пластинка, прокручивал одну и ту же сцену: его лицо, её руку в его руке, его слова «мы поцеловались». Хотел заглушить внутренний голос, который спрашивал: «А что, если это правда?»

С меня хватит. Пора возвращаться. Не к ней — к себе. К тому Арло Карузо, который не падал на колени, не плакал в коридорах, не сидел как привязанный у чужой больничной койки. Пора браться за голову. За работу. За ту самую жизнь, которая была до неё. Холодную, чёткую, предсказуемую. Где врагов устраняют, а не выслушивают их оправдания. Где женщины — это приятное, временное развлечение, а не смысл существования. Для чего это всё? Для чего я ломал себя, пытался стать лучше, мягче, терпимее? Для того чтобы любовь всей твоей жизни целовалась с первым встречным, когда тебя не было рядом всего пару минут?

Я верил этому чёрту. Сидя сейчас, со стаканом в дрожащей руке, в этом грохочущем аду, я понимал — я верю ему. Не потому что он казался честным. А потому что это было логичным завершением всего нашего пути. Она ненавидела меня. Она кричала об этом. Она отталкивала, отворачивалась, просила уйти. Почему бы ей не сделать что-то, что ранит меня окончательно? Почему бы не принять утешение, пусть и от какого-то нищего пациента, если тот готов сказать ей ласковое слово? Она была ранена, одинока, зла на весь мир. И на меня — больше всех.

Она твердила мне всего пару часов назад, до того как этот ублюдок влез в палату, что ненавидит меня. Что не хочет быть со мной. Что я должен отстать. Хотела? Пожалуйста. Я сделал. Я вышел и захлопнул дверь. Я оплатил ей всё: лучшую клинику, лучших хирургов, лучший послеоперационный уход, если она, чёрт возьми, его переживёт. Деньги уже переведены, контракты подписаны. Пусть лечится. Пусть идёт своей дорогой. Найдёт себе какого-нибудь Майкла, который будет держать её за руку и говорить красивые слова. Я не буду больше гоняться за ней. Не буду сидеть на табуретках. Не буду умолять взглянуть на меня. С меня хватит унижений.

Ко мне подсела какая-то полуголая кукла. Запах дешёвых духов с нотками клубники и ванили перебил даже запах виски и сигарет. Она была блондинкой. Искусственной. Слишком пухлыми губами, слишком высокой грудью, слишком коротким платьем, которое едва прикрывало essentials.

— Уединимся? — прошептала она на ухо, и её голос был хриплым от сигарет и, возможно, чего-то ещё.

Я улыбнулся. Криво, беззубо. Почему бы и нет? Измена — значит измена. Ей можно целоваться с кем попало, а мне нельзя купить то, что продаётся? Какая разница, платишь ты деньгами или своей душой? И то, и другое — транзакция. Я встал, немного пошатываясь, и пошёл за ней, проталкиваясь сквозь толпу. Её тело мелькало впереди, откровенное, доступное, простое.

Она завела меня в какую-то комнату. Не номер, а именно комнату для «уединения» в глубине клуба. Красная подсветка, чёрные стены, огромное зеркало на потолке, круглая кровать с чёрным шёлковым покрывалом. Воздух был густым и спёртым.

— Сначала деньги, — сказала она без прелюдий, повернувшись ко мне. Её глаза были пустыми, как у рыбы на прилавке.

Я молча вытащил пачку купюр из кармана и сунул ей в руку, даже не глядя на сумму. Её пальцы быстро пересчитали деньги. Она кивнула, удовлетворённо, и легла на живот на кровать, откровенно подложив подушку под таз. Её поза была красноречивой, отточенной, профессиональной.

— Не долго, ладно? У меня ещё клиенты, — бросила она через плечо.

Я стоял и смотрел на неё. На её спину, на тонкие застёжки лифа, на искусственный загар. Мои пальцы потянулись к пряжке ремня. Механическое движение. Я расстегнул её. Потом начал расстёгивать пуговицу на джинсах. И тут… рука остановилась. Просто замерла в воздухе. Я смотрел на свои пальцы, будто они принадлежали не мне. Я приказал им двигаться. Шевелиться. Сделать то, зачем я сюда пришёл. Но они не слушались. Всё тело стало ватным, непослушным.

В голове, поверх шума музыки, доносившейся сквозь стены, зазвучал крик. Нет, не крик. Рёв. Внутренний голос, заглушающий всё.

«Что ты творишь, ублюдок?!»

Это был мой собственный голос, но искажённый до неузнаваемости — яростью, болью, презрением.

«Ты хочешь опуститься до этого? Стать таким же, как она в твоих глазах? Это сделает тебя мужчиной? Это заглушит боль? Это докажет что-то, кроме того, что ты — последнее дерьмо, которое даже в отместку не способно на поступок?»

Я сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Боль была острой, реальной. Но она не помогала. Я стоял, как идиот, в полурасстёгнутых джинсах перед проституткой, которую нанял, и не мог сделать последнего, самого простого шага.

— Ну же, красавчик, — простонала она, томно шевеля бёдрами, явно желая побыстрее закончить дело. — Я жду.

Её голос, фальшивый и нетерпеливый, словно обжёг меня. Отвращение, густое, физическое, подкатило к горлу. Оно было сильнее похмелья, сильнее желания, сильнее жажды мести. Это было отвращение не к ней. К себе.

Я плюнул. Не на неё, а рядом, на чёрный шёлк покрывала. Плевок был густым, жёлтым, от алкоголя и всей той грязи, что скопилась внутри. Потом, одним резким движением, я застегнул ремень. Пряжка щёлкнула громко, как выстрел в тишине этой комнаты.

Она обернулась, её накрашенные глаза расширились от удивления, а потом сузились от раздражения.

— Эй, что за дела? Деньги не верну!

Я даже не взглянул на неё. Просто развернулся и вышел, хлопнув дверью. Потом почти побежал по тёмному коридору, сметая с пути ошарашенных официантов. Мне нужно было на воздух. Нужно было бежать. От этого места, от этого поступка, от самого себя.

Я вырвался из клуба на задний дворик, заваленный ящиками и мусором. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий бензином и городской грязью. Я сделал несколько судорожных, глубоких вдохов, но в лёгких будто не хватало места. Даже пьяный в стельку, до состояния животного, я не смог. Не смог ей изменить. Не смог предать то чувство, которое, как оказалось, сидело во мне глубже, чем я думал. Глупее, наивнее и прочнее.

А она? Она так легко поддалась ему. На каком-то крыльце, после пары фраз. Или не поддалась? Неважно. Важно, что для меня мысль об этом была пыткой, а для неё, возможно, — простым способом сделать мне больно. Или способом почувствовать себя хоть чуточку свободной. От меня.

Ярость, внезапная и слепая, нахлынула с новой силой. Она была направлена не на неё, не на того парня, а на всю эту нелепую, унизительную ситуацию. На моё бессилие. Кулак сжался сам по себе. Я увидел официанта, который выходил из служебного входа с подносом, полным пустых бокалов. Без мысли, чисто на рефлексе, я развернулся и со всей накопленной за ночь силой, с отчаянием и ненавистью, ударил по этому подносу.

Раздался оглушительный грохот. Звон разбитого стекла заглушил на секунду даже грохот музыки из клуба. Осколки брызнули во все стороны, сверкая в свете фонаря. Официант вскрикнул и отпрыгнул. Из двери высунулись лица. Все ахнули.

А я просто… развернулся и пошёл прочь. Не побежал. Пошёл. Твёрдыми, неровными шагами. Моя спина чувствовала их взгляды — удивлённые, испуганные, осуждающие. Мне было плевать.

Я дошёл до своей машины, припаркованной в тёмном переулке. Сел за руль. Руки дрожали, ключ с трудом попал в зажигание. Двигатель заурчал низким, мощным рокотом. Я не включил фары. Просто выехал из переулка и растворился в бесконечной, ненасытной тьме Нью-Йорка. Город поглотил меня, как он поглощает всё: слёзы, крики, разбитое стекло и горечь во рту, которая не была ни от виски, ни от рвоты. Она была от понимания, что некоторые раны не заглушить. И некоторые цепи не разорвать, даже если кажется, что ты уже на свободе.