глава 15

Изабелла Конти

Я сжимала простыню так сильно, что пальцы онемели, веки были стиснуты, будто я могла исчезнуть, спрятаться внутри себя от реальности происходящего. Его губы, горячие и влажные, неотступно двигались по моей шее, оставляя за собой следы жгучих прикосновений. Его дыхание было тяжёлым и неровным.

— Не бойся, это не больно, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и хриплый, пытаясь быть успокаивающим, но в нём слышалось напряжение стальной струны, готовой лопнуть.

Я прикусила губу до боли, пытаясь сконцентрироваться на чём угодно, только не на том, что должно было случиться. И тогда я почувствовала его. Острое, твёрдое давление у самого входа, ищущее, настойчивое. Кончик аккуратно, почти почтительно, пытался преодолеть сопротивление. Моё тело, скованное страхом, не поддавалось. Оно было крепостью, захлопнувшей все ворота.

— Чёрт, ты сухая, — вырвалось у него, и он отстранился, приподнявшись на локтях надо мной.

В полумраке я различила его лицо — не гневное, а скорее разочарованное, даже досадливо-озадаченное. Казалось, он ожидал чего-то иного. Не сопротивления такого рода. Он молча встал с кровати. Его высокая фигура, очерченная лунным светом, двинулась к тумбочке у стены. Шум открываемого ящика прозвучал невероятно громко. Он что-то взял, и в его руке блеснул небольшой пластиковый флакон. Смазка. Холодный ужас, сменившийся абсурдной истерикой, пронзил меня. Она всё это время была в моей комнате? Значит, он был уверен? Или просто предусмотрел все варианты, как всегда?

Он вернулся, и матрас снова прогнулся под его весом. Я сжалась в комок, ожидая продолжения грубости, но его движения были методичными. Я почувствовала внезапный холод и странную, скользкую влажность между ног. А затем — его пальцы. Не сразу, а сначала лёгкое, почти неуловимое прикосновение, смазывающее, подготавливающее. Потом один палец, осторожный и медленный, вошёл в меня. Я вздрогнула всем телом, издав сдавленный звук, больше похожий на стон испуга, чем на что-либо иное.

— Тише, — прошептал он, но в его голосе не было угрозы, только концентрация. — Расслабься.

Расслабиться? Это было невозможно. Но его пальцы не спешили. Они двигались с чудовищным, выверенным терпением, не вызывая боли, а лишь странное, непривычное давление. Затем их стало два, и ритм изменился. Он нашёл какую-то точку внутри, и по моему телу пробежала внезапная, острая, как удар током, волна ощущения. Не боли. Совсем не боли. Я дёрнулась непроизвольно, и из моих губ вырвался уже совсем другой стон — короткий, удивлённый, предательский.

Он почувствовал это. Его движения стали целенаправленнее, ритмичнее. Он работал руками с умелой, почти хирургической точностью, изучая мои реакции по содроганиям тела, по прерывистому дыханию. Я пыталась бороться, но не с ним — с собственным телом, которое начало отвечать вопреки всем приказам разума, вопреки страху и отвращению. Тепло разливалось по низу живота, становясь всё более навязчивым. Я закусила губу до крови, пытаясь заглушить новые стоны, но они прорывались сквозь стиснутые зубы, тихие и беспомощные. Он доводил меня, и я, ненавидя себя каждой клеткой, позволяла этому происходить.

Я приближалась к краю, к той грани, где всё должно было рухнуть. Мысль о том, что я могу кончить от его пальцев, когда всё внутри кричало о протесте, была невыносима. И в тот самый миг, когда внутренние мускулы уже начали судорожно сжиматься в предвкушении, он… убрал пальцы. Выскользнул.

Я замерла, дезориентированная, опустошённая. Моё тело, обманутое, взбудораженное, требовало завершения. Почти без моего сознательного участия, моя рука рванулась вниз, к своему клитору, чтобы закончить начатое, утолить это нестерпимое, постыдное напряжение.

Но я не успела. Не успела даже коснуться. В следующее мгновение я почувствовала его. Уже не пальцы. Не кончик. А всю его полноту, широкую, твёрдую, неумолимую, входящую в меня одним резким, глубоким толчком.

Я хотела закричать. Крик, рождённый из смеси шока, боли и дикого нарушения ожиданий, рванулся из горла. Но его большая, шершавая ладонь накрыла мой рот, заглушив звук, оставив только горячий, солоноватый вкус его кожи на моих губах. Он начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и снова входя. Паника, на секунду отступившая, вернулась с удесятерённой силой. Он был везде. Он заполнял всё, раздвигал, входил всё глубже с каждым толчком. Слёзы, которые я больше не могла сдерживать, хлынули ручьями, заливая виски и смачивая его пальцы у моего рта. Я забилась под ним, пытаясь вырваться, оттолкнуть его, скрючиться. Мои ногти впились в его спину, плечи, в любую часть кожи, до которой могла дотянуться, царапая, пытаясь причинить боль. Он лишь глухо вскрикнул, но не остановился. Его ритм стал жёстче, увереннее, рука на моём рте прижала мою голову к подушке.

«Сейчас порвёт, — лихорадочно стучала мысль. — Сейчас будет больно, сейчас конец». Боль была, да. Острая, растягивающая, непривычная. Но не та, что разрывает. И странным образом, спустя несколько минут отчаянного сопротивления, моё тело начало подстраиваться. Мускулы, сведённые судорогой страха, понемногу начали отпускать хватку. Дыхание, бывшее прерывистыми всхлипами, выровнялось, хоть и осталось частым. Я перестала брыкаться. Не потому, что сдалась, а потому, что истощилась, и потому, что само насильственное движение стало рождать в глубине что-то кроме паники — ритм, отголоски того волнения, что вызвали его пальцы.

Он заметил. Всегда замечал. Его движения не прекратились, но рука, зажимавшая мой рот, медленно ослабла хватку и отодвинулась. Он не убрал её полностью, просто позволил мне дышать свободнее.

— Как ты? — выдохнул он, и его голос был на удивление хриплым, срывающимся, полным того же физического усилия, что и моё состояние.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох, набирая воздух в онемевшие лёгкие. Слова родились сами, горькие и честные:

— Отвратительно.

Он усмехнулся в темноте — короткий, беззвучный выдох, в котором было что-то похожее на понимание. И тогда он ускорил темп. Я зажмурилась, ожидая новой волны боли, отторжения… но её не случилось. Вместо этого сквозь общую разбитость и странность происходящего начали пробиваться другие ощущения. Глубокое, тёплое трение там, внутри. Там, где его пальцы были раньше. Оно не было приятным в привычном смысле. Оно было навязчивым, всепоглощающим, неумолимым, но в нём появилась… полнота. И ритм.

Я не заметила, как перестала плакать. Не заметила, как моё тело, предавшее меня ранее, начало снова отвечать. Сперва тихий, сдавленный стон вырвался, когда он вошёл особенно глубоко. Потом ещё один. Я пыталась заглушить их, прикусывая губу, но они выскальзывали, предательские и неконтролируемые. Он услышал. И его ответом было не слово, а действие. Он ускорился ещё. Его движения стали мощнее, целенаправленнее, он уже не просто занимал меня, а искал что-то, добирался до чего-то.

Вскоре он уже не просто двигался. Он вдавливал меня в матрас всем своим весом, каждый толчок отзывался глухим стуком спинки кровати о стену. Воздух в комнате стал густым от запаха пота, кожи, секса и чего-то ещё — дикого, животного. Мои руки, ещё недавно царапавшие его в отчаянии, теперь просто скользили по его мокрой от пота спине, цеплялись за напряжённые мышцы плеч. Стоны стали частыми, отрывистыми, они вырывались из меня с каждым его движением, и я уже не пыталась их остановить. Он тоже стонал — низко, сдавленно, сквозь стиснутые зубы, как будто этот звук было стыдно выпускать наружу, но сдержать его было невозможно.

Так прошло время — минуты или часы, я не знала. Потом, без предупреждения, он выскользнул из меня. Я ахнула от неожиданности и внезапной пустоты. Прежде чем я успела что-то понять, его сильные руки обхватили меня, перевернули, подняли. Он сел на край кровати, спиной к изголовью, и посадил меня сверху на себя, спиной к его груди. Я почти взвизгнула, когда снова почувствовала, как он входит в меня, теперь снизу, заполняя по-новому, ещё глубже. Мои руки инстинктивно ухватились за его плечи, чтобы удержать равновесие. Его же руки легли на мои бёдра, а потом скользнули выше, крепко обхватив мои ягодицы, помогая мне, направляя. Он начал двигать меня вверх-вниз, и этот новый угол, эта новая глубина заставили меня выгнуться дугой, издав долгий, переломленный стон.

— Вот так, — прошептал он мне в самое ухо, и его голос был похож на рык. — Двигайся.

И он продолжил, его руки на моих бёдрах задавали темп, то поднимая меня, то с силой опуская вниз, в то время как он сам встречал мои движения снизу мощными толчками.