глава 39

Арло Карузо

Я вышел из больницы и уехал прочь. Тяжёлые автоматические двери скользнули за моей спиной, отрезав меня от стерильного запаха антисептика, приглушённых голосов и мерцающего света. Я не стал ждать. Не стал спрашивать. Сказал дежурной сестре в приёмном покое ровно то, что подготовил: «Нашёл на обочине. Не дышала почти. Не знаю, кто». Бросил её, абсолютно нагую, окровавленную, на каталку перед шоком и ошарашенными взглядами медиков и развернулся к выходу. Пусть её спасают. Это была не забота. Это была уборка за собой. Ликвидация последствий, которые могли бы меня выдать. Вот и вся логика.

Я сел в машину, и лишь когда рёв двигателя заполнил салон, тишина внутри меня стала оглушительной. В ней немедленно всплыл образ. Её лицо. Не то, заплаканное и искажённое болью в лесу, и не то, потерявшее сознание в моей машине. А то, последнее - в свете больничных неоновых ламп, когда я передавал её медикам. Её глаза на секунду приоткрылись. Стеклянные, невидящие от шока, но они нашли меня. И в них не было ненависти. Не было даже страха. Было что-то худшее - вопрошание. Глубокое, животное, детское вопрошание. Она смотрела на меня так, будто сквозь адскую боль и унижение все ещё пыталась разглядеть в этом монстре черты того мужчины, который когда-то был её убежищем. Искала спасение не от меня, а во мне. Искала намек, тень, призрак прежнего Арло. Искала и не находила. И этот взгляд, полный разбитой, абсурдной надежды, въелся мне в мозг, как раскалённая игла.

Но прежнего меня больше не было. Он умер той ночью три года назад, когда захлопнулась дверь её больничной палаты. Умер от яда собственной ярости, бессилия и той ядовитой лжи, которую он так легко принял. То, что вышло из тех обломков, было другим существом. Холодным, пустым, функциональным. Для этого нового существа не существовало любви, привязанности, нежности. Девушки, женщины - все они теперь были просто объектами. Игрушками. Одни - для кратковременного, жестокого удовлетворения. Другие - для сброса накопившейся чёрной желчи, для демонстрации власти. Мне было плевать на всех. На их истории, их чувства, их жизни. Они были фоном, шумом, мусором.

И всё, что будет теперь связывать меня с Изабеллой Конти, - это секс. Тот самый, что был в лесу. Не соитие, не близость, а акт насилия, утверждения собственности, уничтожения границ. Она стала для меня не женщиной, а трофеем, живым напоминанием о том, что я могу взять то, что считаю своим, любой ценой. Она была дверью, которую я сломал, и теперь эта дверь останется сломанной навсегда, только для моего прохода.

Я осознал это с пугающей ясностью ещё в те первые месяцы после нашего разрыва. После неё я не мог прикасаться ни к кому. Моё тело, привыкшее к её специфическому теплу, её запаху, её реакциям, отторгало всех остальных. Поцелуи казались фальшивыми и липкими. Прикосновения - чужими и назойливыми. Я пытался. Заводил в свой номер манекеноподобных красавиц, но в последний момент меня охватывало такое глубинное, физическое отвращение, что всё заканчивалось ледяным «Убирайся». Три года абсолютного, добровольного воздержания. Три года, в течение которых единственное, чего могли ожидать от меня женщины, случайно встретившиеся на моём пути в тёмном переулке или в слишком навязчивом баре, - это быстрая и жестокая гибель.

От злости. От злости на неё. Злость не утихала, она гноилась, превращалась в топливо. Каждая улыбка другой девушки, каждый её влюблённый взгляд, каждый намёк на невинность или, наоборот, опытность - всё это бесило меня. Раздражали их «милые», наивные или сладко-соблазнительные лица. Лица, которые, как мне казалось в моей паранойе, «жаждали члена», искали выгоды, были фальшивы до мозга костей. Все они в моих глазах сливались в один образ - образ предательницы. И я мстил этому образу. Мстил жестоко, примитивно, становясь тем самым чудовищем, которым она, возможно, всегда меня считала. Чем чаще я убивал - а целился я именно в них, в молодых, привлекательных, - тем глубже проваливался в эту новую идентичность. Убийца. Охотник. Очиститель от мусора.

Но сейчас, после того как я снова коснулся её, после того как пометил её самым первобытным способом, в голове щёлкнул новый, извращённый механизм. Если моё тело, моё либидо отказывается принимать всех остальных... если даже с проститутками в тот давний раз в клубе ничего не вышло... то есть только она. Одна. Единственный ключ, подходящий к сломанному замку. Логика была чудовищной, но для моего изуродованного сознания - безупречной. Раз я не могу ни с кем спать, буду спать только с Изабеллой.

Мысль успокоила, дала странное, мрачное направление. Пусть лечится. Пусть врачи заштопают то, что я порвал. Пусть приходит в себя. Я знаю, где она. Я нашёл её один раз, найду и снова. Она теперь - моя персональная собственность, моя игрушка для вымещения всего того, что копилось три года. Она изначально должна была ей быть. Такой и останется.

Я ехал по ночной трассе, ведущей из провинции обратно к большому городу. Дождь почти прекратился, оставив после себя мокрый, чёрный асфальт, отражающий жёлтые глаза фар. Голова была тяжёлой от усталости и этого нового, гнетущего «решения». И тут я увидел её. На обочине, под одиноким, мигающим уличным фонарём, стояла фигура в коротком платье, с сумкой через плечо. Проститутка. Очередная. Как же, чёрт возьми, много этих сволочей. Они были повсюду, как грибы после дождя - дешёвые, доступные, наглые в своей продажности. Символ всего того, что я ненавидел. Идеальная мишень для того, что клокотало у меня внутри сейчас - не ярости, а ледяного, презрительного отвращения и потребности в подтверждении своей власти.

Я резко свернул к обочине, затормозив в нескольких метрах от неё. Опустил стекло. Подозвал её пальцем - небрежным, властным жестом, каким подзывают официанта или собаку. Она улыбнулась. Довольно, профессионально. Покачала бёдрами, делая несколько шагов к машине, демонстрируя товар. Её каблуки цокали по асфальту. Подошла к открытому окну.

- Поедем, красавчик? - голос был хриплым от сигарет и ночи.

Я молча кивнул на пассажирское сиденье. Она обошла капот, открыла дверь и уселась прямо ко мне на колени в тесном пространстве салона, как будто так и было заведено. Запах дешёвых духов, пота и жевательной резинки ударил в нос. Она обвила руками мою шею. Я одной рукой, не глядя, достал из кармана скрученную пачку купюр, вытащил одну, самую крупную, и сунул ей в декольте. Механическое движение. Транзакция. Мои руки легли ей на бёдра, на тёплую кожу выше чулок. Они скользили вверх, по корсету, к рёбрам, к спине, будто оценивая товар. Потом одна рука поднялась к её шее. Пальцы обхватили её, не сжимая, просто чувствуя пульс под тонкой кожей.

Она восприняла это как часть игры. Как грубые ласки клиента. Она потянулась ко мне, закрыв глаза, её накрашенные губы сложились для поцелуя. Её дыхание, с примесью алкоголя, коснулось моего лица. Я тоже закрыл глаза. Не от желания, а чтобы отгородиться от этой картины. Чтобы в темноте под веками не видеть её макияжа, её наигранной страсти. Я медленно наклонился, будто собираясь принять этот поцелуй, этот акт глубочайшей фальши и отчаяния.

В этот миг, в сантиметре от её губ, моя свободная рука, которой она не видела, двинулась к поясу. Пальцы нашли холодную, знакомую рукоять. Без колебаний, без изменения ритма дыхания, я вытащил нож. И тем же плавным, почти нежным движением, продолжая наклоняться для поцелуя, я с силой воткнул узкое лезвие ей в шею, чуть ниже уха, прямо в сонную артерию.

Её глаза резко открылись. Широко, невероятно широко. В них не было даже боли в первую секунду - только абсолютное, тотальное непонимание. Шок от того, что сценарий изменился так катастрофически и необратимо. Она не успела издать ни звука - только хриплый, булькающий выдох. Тёплая струя хлынула на мою руку и куртку. Её тело обмякло, стало невыносимо тяжёлым.

Я отстранился. Спокойно, методично, вытащил окровавленный нож. Подтолкнул её безжизненное тело к пассажирской двери, нажал на ручку, и оно вывалилось на мокрый асфальт обочины. Я даже не взглянул. Просто закрыл дверь, переключил передачу и нажал на газ. Машина плавно тронулась с места и растворилась в ночи, оставив за собой лишь тёмную, неподвижную фигуру под мигающим жёлтым светом фонаря. Ещё одна игрушка сломана. Очередная. Но единственная, настоящая игрушка ждала своего часа в больничной палате. И для неё у меня были другие планы.