глава 37

Изабелла Конти

Я сидела в ледяной грязи, ощущая каждой клеткой своего измученного тела, как звук его шагов становится всё тише, растворяясь в однообразном шуме дождя. Он уходил. Оставлял меня здесь умирать. Это осознание, холодное и окончательное, пронзило остатки оцепенения. Из горла вырвался крик, слабый, сорванный, но вобравший в себя всю отчаянную силу последней надежды.

— Прошу тебя!

Крик, казалось, потерялся в мокрой листве, был съеден дождём. Но шаги впереди остановились. Замолкли. Воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом ливня и моим прерывистым, хриплым дыханием. Я замерла, не смея верить. Потом разрыдалась снова, но уже не от боли, а от дикой, неконтролируемой смеси облегчения и нового страха. Он вернулся. Или просто остановился. Зачем?

Мысли путались, перекрывая друг друга. Из-за чего? За что? Неужели человек, который когда-то смотрел на меня так, будто я единственный свет в его тёмном мире, мог опуститься до этого? Совершить насилие над той, чьи слёзы когда-то заставляли его паниковать. Оставить одну, раздетую и истекающую кровью, ту, которой шептал на рассвете: «Я никуда не денусь. Всегда буду тут». Где тот мужчина, который в Нью-Йорке, в стерильной больничной палате, давил кулаком в стену от собственного бессилия помочь, но был неспособен даже голос на меня повысить? Его больше не было. Была только пустота на его месте и этот чужой, жестокий двойник.

И вот новый звук — тяжёлые, увязающие в грязи шаги. Они приближались. И это уже не была спокойная, хищная поступь преследователя. Нет. В них слышалось раздражение. Нетерпение. Злость. Яростное, скупое движение. Меня охватил первобытный, животный страх, куда более острый, чем всё, что я чувствовала до этого. Страх не просто перед болью, а перед самой сутью этого нового Арло — непредсказуемой, мрачной, абсолютно чуждой.

Я отползла назад, цепляясь руками за скользкую землю, пытаясь создать жалкие сантиметры расстояния. Он подошёл, и его тень, длинная и безжалостная, накрыла меня целиком, погасив последние блики рассеянного света.

— Пошли, — его голос был резким, без эмоций. — Так уж и быть, спасу свою любимую. Любимую игрушку.

Он наклонился, его пальцы, холодные и твёрдые, как сталь, сомкнулись вокруг моего запястья. Он дёрнул. Резко, грубо, заставляя встать. Я попыталась, оттолкнувшись свободной рукой, но ноги не слушались. Острая, раздирающая боль вспыхнула внизу живота, в растянутых мышцах бёдер, в ушибленных коленях. Я вскрикнула, коротко и бессильно, и рухнула обратно в грязь, чувствуя, как всё внутри плачет от унижения и беспомощности.

— Арло... — выдохнула я, и в этом одном слове был вопрос, упрёк, мольба и недоумение. — Что с тобой? Почему ты стал таким?

Я закрыла лицо руками, но слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с дождём и грязью. Я плакала не только от физической агонии. Я плакала от потери. От того, что того человека, которого я знала, любила, по кому скучала все эти три года, больше не существовало. Его убил не кто-то другой. Он убил себя сам, и на его месте осталось это… существо. И от тоски по тому, что было, и от леденящего ужаса перед тем, что есть.

— Неужели какой-то больной незнакомец, — голос мой прерывался всхлипами, но я выдавливала слова, — сумел разбить доверие, которое мы так долго строили? Которое стоило нам слёз, ссор, ночных разговоров? Ты снёс его одним ударом, поверив первому встречному.

Я открыла глаза, промокшие ресницы слиплись. Подняла голову, чтобы посмотреть на него сквозь водяную пелену.

— Неужели ты поверил тому, кого увидел две минуты, а не той, с которой жил год? С которой делил завтраки, глупые шутки, страх перед больницей, планы на будущее, которого теперь не будет?

Его лицо, освещённое скупым светом, исказила гримаса. Это была не просто злость. Это было что-то глубинное, мучительное. Боль, которая копилась годами и превратилась в яд. По его щекам, смешиваясь с дождём, стекали струйки. Я не могла разобрать — это была вода или… Нет. Не могло быть. Но его глаза, тёмные и бездонные, были полны такой бури, что мне стало страшно уже по-другому.

Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся.
— Это было не единственное, — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь сжатые зубы. — Этот поцелуй… Я бы мог тебе поверить. Мог бы выслушать. Но твоё поведение… То, как ты кричала, что ненавидишь, как отталкивала, как смотрела на меня тогда в палате… Это меня добило. Выбесило настолько, что я понял — я теряю себя. Своё достоинство. Свою… силу. Что я не должен был так отдаваться тебе, растворяться. Что я… — Он резко оборвал себя, как будто сказал лишнее. Его взгляд стал ещё жестче, ещё неприступнее. — Ты либо встаёшь. Либо я ухожу. Выбирай.

Мы замерли, смотря друг на друга через несколько шагов размокшего леса, через три года молчания и боли, через только что случившийся ад. Два человека, которые когда-то были друг для друга целым миром. Мы строили друг друга. Я пыталась смягчить его грубые края, он пытался научить меня быть сильнее. Мы были архитекторами и строительным материалом одновременно. А потом стали и разрушителями. И вот теперь мы стояли среди обломков — я, разбитая физически, он, искалеченный внутренне.

Я перевела взгляд с его лица на свои грязные, трясущиеся руки, упёртые в землю. Каждая мышца горела, каждый сустав кричал от протеста. Но мысль остаться здесь, в этом мокром холоде, одна, пересилила всё. С глухим стоном, в котором была вся моя ненависть к этой слабости, я сделала отчаянный толчок. Поднялась. Мир поплыл перед глазами, ноги подкосились. Я закачалась, ожидая нового падения, нового удара холодной грязью в лицо.

Но на этот раз он не дал мне упасть. Его руки — те самые, что только что причиняли такую боль, — обхватили мою талию, подхватили меня с грубой, но эффективной силой. Он взвалил меня на руки, как тюк, без намёка на нежность. Инстинктивно, чтобы не свалиться, я обвила руками его шею, прижалась к мокрой ткани его толстовки. И тут же меня накрыло новой волной рыданий — тихих, бесконечных, измученных.

Я плакала, прижимаясь к его груди, чувствуя под щекой знакомый, но чужой теперь ритм сердца. Он не обнимал меня в ответ. Его руки просто крепко держали, выполняя чисто утилитарную функцию — нести груз. Он нёс меня через лес, и каждый его шаг отдавался новой тупой болью во мне.

И в этом ужасе, в этой ломке, в этом море отвращения к нему и к самой себе, прорвалось другое чувство. Тоска. Дикая, нелепая, предательская тоска. По его запаху, который всё ещё был там, под запахом дождя, кожи и чего-то нового, металлического. По чувству безопасности, которое когда-то давала эта грубая сила. По тем временам, когда эти руки защищали, а не калечили. Я так по нему скучала. Все эти три года. И даже сейчас, после кошмара, который он только что устроил, какая-то изуродованная часть моей души цеплялась за его шею, как за последнюю соломинку в бушующем море. Я хотела говорить. Кричать. Спросить, выспросить, докопаться до сути. Хотела, чтобы он вдруг очнулся, посмотрел на меня своими старыми глазами и сказал: «Прости, я не помню, что было, это был не я». Хотела, чтобы всё это оказалось страшным сном.

Но я знала — ничего этого не будет. Никогда. Даже если мы выберемся из этого леса. Даже если он отнесёт меня домой. Между нами теперь лежала не просто пропасть. Между нами лежало то, что нельзя простить, забыть или пережить. После того, что он сделал, я никогда не смогу посмотреть на него глазами, полными любви. Там теперь будет только страх, боль и, возможно, навсегда застывшее недоумение.

Он — монстр. Он — убийца, как он сам признал. И всё же я, рыдая, прижималась к его плечу, цепляясь за призрак того человека, который когда-то жил в этом теле. Я пыталась спастись. Не только физически, выбравшись из леса. Я в каком-то извращённом, шоковом порыве пыталась спасти ту частичку нашего прошлого, которая ещё теплилась во мне. Хотела, чтобы он спас меня. Как делал это всегда. От одиночества, от страха перед болезнью, от самого мира.

Но горькая, окончательная истина, с которой мне предстояло жить, уже сформировалась в сознании, холодная и ясная: он не может спасти меня от самого себя. И в этом была самая страшная потеря из всех.