глава 28

Арло Карузо

Я стоял в холодном, ярко освещённом коридоре, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, выходящего в чёрную, беззвёздную ночь. За спиной тихо, но настойчиво звучал голос врача. Я пытался его слушать. Точнее, делал вид, что слушаю. Мозг отказывался регистрировать смысл, выхватывая лишь обрывки, как обломки после взрыва.

«…состояние стабильное, но…»
«…требуются дополнительные анализы…»
«…важно как можно скорее начать…»

Перед глазами всё плыло. Контуры белых халатов, зелёных стен, блестящего пола — всё расплывалось в мутное пятно. Я сжал руки в кулаки, пытаясь остановить дрожь, но пальцы предательски подрагивали, будто жили собственной, отдельной от меня жизнью. А сердце… Чёрт, сердце колотилось с такой силой, с такой грубой, животной мощью, что казалось, вот-вот вырвется из грудной клетки, оставив после себя лишь кровавую дыру и оглушительную тишину. Это был не страх. Страх я знал. Это было что-то иное. Вселенское опустошение, предчувствие конца, перед которым меркло всё.

— …рак поджелудочной железы, — эти слова, чёткие, леденящие, как скальпель, прорезали ментальный туман.

Голос врача наконец долетел до сознания, обрушившись на него всей своей чудовищной тяжестью.

Рак?

Слово отозвалось эхом в пустой черепной коробке.

У неё рак? У Беллы?

Я медленно, с огромным трудом, покачал головой, будто пытаясь отмахнуться от наваждения. Но отрицание не работало. Звук оставался звуком. Факт — фактом. Тело перестало слушаться, ноги стали ватными. В ушах зазвенело — высоко, пронзительно, заглушая все остальные шумы мира. Этот звон был похож на звук разбитого стекла или на писк комара, но он заполнял всё, вытесняя рассудок.

Я повернулся от окна. Движение было неуклюжим, будто я управлял чужим, повреждённым телом. Взгляд упал на дверь её палаты. На ту самую дверь, которую я только что закрыл, оставив её одну в тишине, которую сам и создал. Теперь эта дверь казалась не барьером, а порталом в иной мир. В мир, где это кошмарное слово было реальностью.

Я зашёл внутрь. Воздух здесь пах лекарствами, стерильностью и её духами — едва уловимыми, но всё ещё витающими в пространстве. Слабыми, как воспоминание.

Ноги подкосились сразу, как только я пересёк порог. Не было сил даже дойти до стула. Колени сами предательски подогнулись, и я рухнул на пол, на холодный линолеум, прямо перед её кроватью. Звук собственного падения дошёл до меня приглушённо, сквозь тот самый звон. Я не сдержался. Даже не попытался. Что-то внутри, какая-то последняя плотина, сооружённая из воли, гордыни и ложной силы, рухнула безвозвратно.

Слёзы хлынули потоком — горячие, солёные, бесстыдные. Они текли по моему лицу, капали на пол, на мои сжатые в бессильные кулаки руки. Это не было тихим плачем. Это был сокрушительный рёв, вырвавшийся из самой глубины, из того тёмного места, где копилась вся боль, весь ужас, вся любовь и всё отчаяние. Руки сами потянулись к ней, нашли её маленькую, холодную руку под одеялом и схватили её, как тонущий хватается за соломинку.

Безысходность сделала своё дело. Она растворила во мне того Арло Карузо, которым я был — холодного, расчётливого, опасного. Осталось лишь это — груда боли, собранная в дрожащее тело на полу. Боязнь потерять её, этот всепоглощающий ужас, оказался сильнее любой физической пытки. Страх перед её болезнью, перед тем, что скрывается за медицинским термином, парализовал. Боль от её слов, от её ненависти, от того, что я, сам того не желая, стал источником её страданий. Сожаление. О, Боже, сожаление. О каждом резком слове, о каждой минуте, когда я был слеп, о каждой возможности, которую упустил, пытаясь контролировать, а не просто любить. Злость на себя. Тупая, яростная, разрушительная злость. Всё это смешалось в клубок, который разрывал грудь изнутри и выходил наружу единственным доступным способом — через эти проклятые, жгучие слёзы.

В ушах по-прежнему звенело. Сквозь этот шум я смутно улавливал, что Белла что-то говорит. Её голос доносился будто из-под воды, искажённый, нечленораздельный. Я не слышал слов. Я видел только её лицо — бледное, испуганное, с огромными глазами, в которых отражалось моё собственное падение.

Я поднял на неё взгляд, залитый слезами. И увидел. По-настоящему увидел. Не Изабеллу Конти, мою пленницу, мою боль, мою проблему. А просто Беллу. Мою девочку. Тот свет, который случайно, нелепо, чудом зажёгся в моём кромешном, кровавом мире и стал в нём единственным источником тепла. Мой смысл. Мой кислород. Без неё всё это — деньги, власть, уважение, страх, который я внушал, — было лишь пылью, холодным пеплом.

Но она не хочет быть моей. Этот факт, как раскалённый гвоздь, вонзился в мозг даже сквозь панику. Я понимаю её. Понимаю её ненависть, её боль, её тоску по бабушке. Я украл у неё прощание. Я стал тюремщиком в её глазах.

Но при этом я не понимаю. Не понимаю, как можно не видеть, что всё, всё, что я делал — даже самое жестокое, самое неправильное, — я делал ради неё. Ради того, чтобы оградить, чтобы спасти, чтобы удержать рядом. Я хотел стать хорошим. Ради неё. Я пытался выстроить новую жизнь, отмыть руки от старой крови, глядя в её глаза. Я мечтал о её улыбке, о нашем доме, о детях, которые были бы нашими. Не продолжением клана, не активом, а просто детьми. Нашими.

Я хотел жить. Не выживать, не считать дни между заданиями, а просто жить. Как обычный человек. Как человек, который любит и которого любят в ответ. Всё это казалось такой простой, такой достижимой мечтой, пока она была рядом. Пока она дышала в одной со мной комнате.

— Прошу, Арло! — её крик, на этот раз отчаянный и громкий, пробился сквозь звон и рёв.

Я встряхнул головой, пытаясь сбросить оцепенение. Силы окончательно покинули меня. Голова тяжело упала на край матраса рядом с её бессильной рукой. Из груди вырвался сдавленный, разбитый шёпот:

— Я устал…

В этот момент я больше не был холодным мужчиной, который убивает людей не моргнув глазом. Не был тем самым Арло Карузо, чьё имя заставляло трепетать целые кварталы. Все маски, вся броня, вся позолоченная жедуткость осыпалась, оставив лишь голую, дрожащую сущность. Я выглядел как мальчишка, у которого отбирают единственного в мире котёнка. Как существо, столкнувшееся с несправедливостью мироздания, против которой бессильны любые кулаки, любые пистолеты, любые угрозы.

Я больше не мог терпеть. Ни этой боли, ни этого страха, ни собственного бессилия.

Врачи, видимо, услышав шум или увидев моё состояние через стекло, ворвались в палату. Их руки потянулись ко мне, пытаясь оттащить, поднять, успокоить.

— Нет! Отпустите меня! — рык, вырвавшийся из моей груди, был низким, хриплым, полным такой первобытной ярости, что сами медики отпрянули. Когда один из них снова попытался схватить меня за плечо, я, не думая, двинулся локтем. Удар пришёлся точно, по привычке. Врач с тихим стоном отлетел к стене и осел на пол.

— Что вы себе позволяете?! — закричала женщина-врач, её голос дрожал от возмущения и страха.

И тогда раздался её голос. Тихий, но твёрдый. Голос Беллы.

— Выйдите, прошу. Нам нужно поговорить.

Она сказала это не как просьбу, а как приказ. Врачи, пошатываясь, с недовольными и испуганными лицами вышли, нарочито громко захлопнув дверь.

В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистыми звуками моего дыхания. Белла потянулась ко мне, её тонкие пальцы коснулись моих плеч, пытаясь приподнять. Но я встал сам, без её помощи. Мои ноги, казалось, действовали на автопилоте. Я отполз от кровати и тяжело опустился на табуретку, стоявшую у стены.

Мой взгляд, блуждающий, потерянный, случайно упал на зеркало, висевшее позади неё. И я увидел себя. Увидел своё отражение.

Это был не я. Лицо было бледным, исхудавшим за считанные часы. Глаза — красными, опухшими, пустыми. В них не было ни силы, ни расчёта, ни той привычной опасности. Там была лишь бездонная пустота, большеглазая растерянность того самого мальчишки, потерявшего всё. Я смотрел на этого незнакомца и не узнавал его.

Белла, сидя на кровати, обняла себя за плечи, будто ей было холодно. Она смотрела на меня не с ненавистью, не со злостью, а с какой-то ошеломлённой, испуганной жалостью.

— Что случилось, Арло? — спросила она тихо.

Я посмотрел на неё. Прямо в её синие, такие бездонные глаза. Сердце снова дико ёкнуло, пропустив удар, напоминая о своём существовании и о том, что его может разорвать в любой момент.

«У неё рак поджелудочной железы».

Слова врача, как набат, снова забили в висках.

— У тебя рак… — прошептал я. Голос сорвался, стал сиплым, чужим.

Она сжала губы. Не в улыбку, нет. Это была скорее гримаса, попытка сдержать что-то — дрожь, крик, слёзы. На её глазах, которые она тут же опустила, навернулись слёзы, но она их быстро смахнула.

— Ничего страшного, — сказала она, и её голос был удивительно спокоен. Слишком спокоен. — Мне не страшно.

Эти слова, эта покорность, эта готовность… они взорвали во мне что-то. Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Боль в суставах была осязаемой, реальной, она помогала уцепиться за действительность.

— Ты вылечишься, — сказал я, и в моём голосе впервые за весь этот кошмар прозвучала не просьба, а приказ. Стальной, не терпящий возражений. — Слышишь? Я вылечу тебя. Я сделаю всё, что потребуется. Всё. Будет операция, будет химия, будет магия, будет чёртова сделка с дьяволом — не важно. Всё будет как прежде.

Я говорил, жадно всматриваясь в её лицо, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию, искру надежды. Раньше я читал её как открытую книгу. Каждая тень в глазах, каждое движение брови были мне понятны. Теперь же её глаза были как гладкая поверхность тёмного озера. Я пытался понять: отражают ли они её разбитую душу или скрывают её где-то в недосягаемых глубинах?

— Мы вернёмся в Италию, домой, — продолжал я, уже не столько убеждая её, сколько заклиная саму судьбу. — В тот дом у моря, о котором ты говорила. Ты будешь гулять в саду. Всё будет.

Она медленно покачала головой. Движение было полным бесконечной усталости и… принятия.

— Не нужно меня лечить, Арло, — произнесла она так тихо, что я чуть не прочитал это по губам. — Я хочу уйти. Уйти к бабушке. К маме. К папе.

В моём горле встал ком, горячий и огромный, перекрывающий дыхание. Голос, когда я его нашёл, был хриплым, надтреснутым.

— А я? — спросил я, и в этом вопросе звучала вся моя детская, неприкрытая рана. — Что я буду делать? Я останусь один.

Она криво, натянуто улыбнулась. Эта улыбка была страшнее любой гримасы боли.

— Найдёшь себе новую. Красивее, умнее, лучше… — начала она говорить, словно заученный, бессмысленный урок.

Я вскочил с табуретки так резко, что она с грохотом упала на пол. В два шага оказался рядом с ней, схватил её руку, не сжимая, но и не давая вырвать. Мои пальцы обхватили её тонкое запястье, чувствуя под кожей слабый, но живой стук пульса. Её жизнь. Та самая, которую она так легко готова была отпустить.

— Не смей больше нести эту чушь! — мой голос прогремел по палате, но в нём не было злости на неё. В нём была ярость на саму эту идею, на эту возможность. — Ты думаешь, я смогу ещё кого-то полюбить? После всего, что у нас было? Ты думаешь, мои глаза смогут посмотреть на кого-то так, как смотрят на тебя? Думаешь, что мои руки будут так же нежно гладить другую? Думаешь, я когда-нибудь смогу спать с кем-то, чувствовать кого-то рядом, просыпаться и видеть не твое лицо? Ты думаешь, я начну искать? Искать?!

Я наклонился ближе, чтобы она видела каждую чёрточку моего лица, каждый мускул, искажённый отчаянием.

— Ты единственная, кто мне нужна. И мне плевать. Любишь ты меня или нет, ненавидишь или презираешь. Ты будешь моей. Только моей. Живой. Дышащей. Здесь. Я не отдам тебя ни болезни, ни твоей тоске, ни даже тебе самой. Поняла? Никуда ты не уйдёшь.