глава 33

Изабелла Конти

3 года спустя

Тиканье настенных часов было единственным звуком, нарушающим сосредоточенную тишину. Я сидела за своим старым деревянным столом, купленным на блошином рынке в Ареццо, и смотрела на строки, рождающиеся на экране ноутбука. Я писала книгу. Историю о женщине, которая приехала в чужой город за счастьем, а нашла только боль и вынуждена была вернуться домой, чтобы заново учиться дышать. Автобиографию, замаскированную под художественный вымысел. Возможно, это была слишком прозрачная аллегория, но писать мне нравилось. Это занятие я открыла для себя после возвращения, и оно стало моим якорем, единственной сферой, где я имела полный контроль над судьбами и чувствами.

А всё началось с невинной, казалось бы, поездки. Отпуск в Нью-Йорке. Моя давняя мечта, наконец осуществившаяся. Я, простая итальянская девушка из тосканского городка, слетала на неделю в город небоскрёбов. Всё должно было быть сказкой: Бродвей, Централ-Парк, Статуя Свободы. Вместо этого сказка обернулась кошмаром. Нелепая случайность, стремительная болезнь, экстренная операция в чужой, холодной и невероятно дорогой больнице. И он. Арло. Моё случайное спасение и моя главная катастрофа. Тот самый стресс, который перечеркнул всё. После больницы, после всех тех слов, что были сказаны, после его ухода, я собрала остатки сил и достоинства и на первом же доступном рейсе улетела обратно. Домой. В Италию. Туда, где воздух пахнет не выхлопами, а оливой и морем, где стены помнят не чужие драмы, а моё детство.

И вот я здесь. Снова. Навсегда.

За окном, в кромешной тосканской тьме, шёл осенний дождь. Не ливень, а тот самый пипилляре, морось, способная идти часами, окутывая холмы и черепичные крыши серебристой, печальной дымкой. Она стекала по козырьку моей террасы, барабанила по глиняным горшкам с увядающей геранью. Было атмосферно. Та самая картинка умиротворения, ради которой, кажется, и стоит жить: одинокий огонёк в каменном доме, пар от чашки с ромашковым чаем, тишина, нарушаемая только стуком клавиш.

Но за этой идиллией скрывалось одиночество. Оно было другим, нежели то, острое и чужое, в Нью-Йорке. Здесь оно было мягким, обволакивающим, почти традиционным, вшитым в самую ткань этой неторопливой жизни. Я жила одна в доме, доставшемся мне от бабушки. С тех пор как меня прооперировали там, за океаном. Меня спасли. Физически. И, как это ни горько признавать, во многом благодаря деньгам и влиянию Арло, которые обеспечили лучших хирургов и уход, даже когда наши пути уже разошлись. Разошлись на очень плохой, грохочущей ноте, полной невысказанной боли и обид, которые теперь, на расстоянии, казались и вовсе нелепыми. Иногда мне казалось, что между нами лежала не просто Атлантика, а целая жизнь, которой не случилось.

Я устроилась на работу в кофейню «Al Solito Posto» на главной площади. Это была не карьера, а терапия. Мне нужно было быть среди людей, но на безопасной, ритуализированной дистанции. Работа баристой идеально подходила: короткие, вежливые взаимодействия, улыбки постоянным клиентам, звон фарфора, шипение кофемашины, медитативное вытирание стойки. Не нужно было никого подпускать близко к своим ранам. Мои коллеги — болтливая Джорджия и философски настроенный старик Марчелло — были добры и ненавязчивы. Для них я была просто «наша Изабелла, что вернулась из Америки», с лёгким налётом таинственной грусти, которую здесь уважали и не пытались разгадать.

Все вокруг, включая мою тётю из Сиены, твердили, что всё случается к лучшему. Что возвращение на родную землю — это и есть высшее исцеление. Я пыталась в это верить, особенно в те редкие утра, когда солнце пробивалось сквозь туман и заливало золотом площадь, и я, открывая кофейню, чувствовала себя частью чего-то вечного и незыблемого.

Хоть я до сих пор и не знала, что именно изменилось к лучшему. Здоровье — да, стабильно. Окружение — да, прекрасно. Но внутри оставалась пустота, которую не заполнял ни бодрящий аромат свежесмолотых зёрен, ни доброжелательные улыбки соседей. Я давно, слишком давно поняла ценность того, что потеряла. Поняла не там, среди шума и ярости, а именно здесь, в этой тишине. Поняла, как скучаю по его заряженной, почти электрической энергии, по его способности одним взглядом заполнить собой любое пространство. Мои эмоции, моя испуганная гордыня, моё отчаянное желание в тот момент быть сильной без всякой опоры — всё это теперь виделось мне детским, разрушительным бунтом. Я винила себя. Но здесь, под этим мирным небом, вина становилась не острым лезвием, а тяжёлым, тупым камнем на душе. Я привыкла носить его в себе.

Мой бабушкин дом на окраине городка был моей крепостью и моей кельей. Днём, когда светило солнце, а с холмов доносился перезвон овечьих колокольчиков, здесь было райски спокойно. Но по ночам, особенно в такие дождливые и беззвёздные, тишина за стенами становилась звенящей, почти враждебной. Каждый скрип дерева, каждый шорох за окном заставлял сердце замирать. Я приучила себя не бояться, но привычка — слабая защита против древнего, животного инстинкта.

Вдруг телефон на столе, рядом с ноутбуком, резко и грубо зазвонил, разорвав хрупкую ткань сосредоточенности. Я вздрогнула. На экране светилось имя: Лия.

Мы с ней познакомились уже здесь, по возвращении. Случайно, на той же площади. Я вышла на перекур в перерыве между потоками туристов, а она, растерянно озираясь, спросила меня, не проходил ли уже автобус до Сиены. Мы разговорились. Оказалось, она переехала сюда из Милана, спасаясь от нервной работы дизайнера. У нас было много общего: две городские беженки, ищущие покоя в провинции. За два года наши вечерние чаепития и долгие прогулки превратились в настоящую, крепкую дружбу. Она была тем живым, тёплым лучом, который пробивался сквозь моё самоналоженное уединение.

Я ответила, отложив в сторону стилус.
— Да? Привет, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипловато от долгого молчания.

Её голос в трубке был не просто встревоженным. Он был сдавленным, почти паническим, таким, каким я никогда его не слышала.
— Белка, я… Я в шоке. Ты слышала? Видела новости? — выпалила она, словно не дыша.

Она с самого начала стала называть меня Белкой. Говорила, что у меня такой же настороженный, цепкий взгляд и я слишком быстро ношусь между мыслями, как тот зверёк между деревьями.

Я нахмурилась, отрывая взгляд от экрана.
— Нет… не слышала. Я не смотрю телевизор, — честно ответила я. После вечерних выпусков новостей из Нью-Йорка, где царили насилие и хаос, я сознательно отрезала себя от этого потока. Мои новости ограничивались местной газетой и сплетнями постоянных клиентов.

— А стоило бы сегодня, — её голос дрогнул. — Включи. Скорее. Любой канал.

В её тоне была такая неподдельная urgency, что по спине пробежал холодок. Я встала, отодвинув стул со скрипом, и подошла к небольшому телевизору на комоде. Редко включаемая плазма замигала синим светом. Я повысила громкость.

На экране была картинка, снятая камерой с дрожащей руки. Мелькали спецодежда полицейских, жёлтая лента, ограждающая какое-то переулок. Потом камера, будто стыдясь, на секунду выхватила из темноты фигуру, накрытую непромокаемым брезентом, из-под которого виднелась чья-то бледная, недвижимая кисть руки. Я резко отвела взгляд, желудок сжался.

Кадр сменился. В студии, за серьёзным столом, сидела знакомая ведущая местного новостного канала, её обычно доброжелательное лицо было искажено беспокойством.
— …повторяем экстренное сообщение, — её голос звучал жёстко и чётко. — Просим всех жителей и гостей региона соблюдать максимальную осторожность и не выходить из домов без крайней необходимости. Убийца, о котором мы сообщали ранее, не задержан. По последним данным, он крайне опасен, действует дерзко и избирательно. На данный момент установлено три жертвы в соседних коммунах, и, как выяснилось, преступник мог находиться в нашей области уже несколько дней. Особую тревогу вызывает тот факт, что в числе жертв — преимущественно молодые женщины, проживающие в уединённых домах на окраинах.

Я замерла, вцепившись пальцами в край комода. Ногти побелели.

Ведущая продолжила, глядя прямо в камеру, будто в глаза каждому зрителю:
— Единственное описание, которое мы можем сообщить, основано на показаниях единственного свидетеля, который видел подозреваемого мельком, в темноте. Это высокий, очень физически развитый мужчина, атлетического телосложения. Был одет во всё чёрное: худи с капюшоном, спортивные штаны. Движения уверенные, быстрые. По манере держаться свидетель охарактеризовал его как «властного». Повторяем, будьте бдительны! Все подозрительные звуки, любые признаки вторжения — немедленно звоните 112. Не открывайте дверь незнакомцам. Не ходите в одиночку в тёмное время суток.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Высокий. Накачанный. Властный. В чёрном. Мозг, предательски, мгновенно выдал давно хранящийся образ. Я грубо отогнала его. Это совпадение. Глупое, ужасающее совпадение.

— Слышала? — голос Лии в трубке прозвучал как эхо из другого, ещё не охваченного паникой мира.

Я сглотнула ком, вставший в горле.
— Да… Я… в шоке, — прошептала я. Собственный голос показался мне чужим.

— Боже, Изабелла, — Лия перешла на полное имя, что было дурным знаком. — Ты живёшь одна, на самом выселке! Ты… ты должна быть осторожна как никогда. Проверь все замки. Я могу приехать к тебе, бросить всё…

— Нет, нет, не надо, — автоматически возразила я, боясь сейчас даже её беспокойной, но живой компании. Мне нужно было осмыслить это в одиночку. — У меня всё крепко. Я…

И в этот момент раздался звук.
Не с улицы. Не из сада.
Он был приглушённым, но отчётливым. Удар. Глухой, тяжёлый. Прямо над головой. На крыше.

Сердце не просто ёкнуло — оно совершило прыжок в горло, заставив на секунду перехватить дыхание.
— Лия… — мой шёпот стал беззвучным. — У меня. Кто-то… на крыше.

— Что?! — её крик в трубке был полон ужаса. — Белка, немедленно! Прячься! Не выходи! Звони в полицию! Прямо сейчас!

Но я уже не слышала её. Второй удар прогремел снова, уже ближе, над гостиной. Это не была ветка. Не кошка. Это был целенаправленный, грубый грохот, будто что-то тяжёлое перетаскивали по черепице. Или кто-то.

Паника, холодная и безжалостная, накрыла с головой, вытеснив все мысли. Адреналин ударил в виски. Нью-йоркские кошмары, чувство беззащитности, тёмные больничные коридоры — всё смешалось в один сплошной ужас.

Я бросила телефон на диван, не разрывая соединения. Полицию. Нужно звонить в полицию. Но руки тряслись так, что я не могла попасть пальцем по экрану телефона. Мозг выдавал единственный, примитивный, животный приказ: СПРЯТАТЬСЯ.

В доме был только один по-настоящему надёжный тайник. Подвал. Старый, каменный, с огромным, никогда не использованным мной камином и грудами бабушкиного хлама. Дверь в него была в кухне, замаскирована под шкаф.

Я, не помня себя, почти не дыша, рванула на кухню. Паркет скрипел под ногами, и каждый скрип звучал как выстрел. Я отодвинула потёртый коврик, нащупала в полу железное кольцо, потянула. Люк с тяжёлым скрипом поддался. Из чёрного квадрата пахнуло холодом, сыростью и пылью.

Ещё один удар на крыше. Ближе к краю. К дымоходу.

Не раздумывая, я спустилась по крутым каменным ступеням вниз, в абсолютную темноту, и потянула люк на себя. Он захлопнулся с глухим, окончательным стуком, отрезав меня от света и, казалось, от всего мира. Я стояла, прислонившись к холодной стене, слушая, как бешено стучит сердце в ушах. Потом, ощупью, пробралась в самый дальний угол, где стоял огромный, дубовый, пахнущий нафталином шкаф. Я залезла внутрь, на груду старых одеял, и притянула к себе створки, оставив крошечную щель для воздуха.

Темнота была абсолютной. Тишина — звенящей. Сверху не доносилось больше ни звука. Может, показалось? Может, это была всё же буря? Но я знала, что нет. Я знала этот звук. Знала вкус страха.

Я сидела, сжавшись в комок в старом шкафу, в подвале своего родового дома, в сердце мирной Тосканы, и дрожала. Дрожала так, что зубы выбивали дробь. В голове крутилась лишь одна, отчаянная, идиотская мысль, рождённая паникой и старыми ранами:

Хоть бы это был не он. Хоть бы всё было хорошо...